Гроза длиною в вечность

Кадзуха был ошарашен. В его голове не укладывалось, что наивная старушка, попросившая его исправить повреждение на лезвии старого клинка, поддерживала безумную идею отчаянных молодых людей, полагающих, что своими руками они способны хоть что-то сделать с многочисленной армией Тенрё. В голове сложилась единая картина: так вот зачем нужно было чинить клинок… В прочем, к собственному ужасу, Кадзуха вдруг осознал, что его уже ничего не удивляет. Но… на сердце он чувствовал неимоверно сильную тяжесть. То, что преследовало его уже давно. С самого дня смерти последнего близкого человека. Но, не желая проваливаться в столь несчастливые воспоминания, он постарался переключить внимание, обернулся и взглянул на равнодушное лицо нового знакомого. — Господин Куникудзуши, я покажу вам место, где ночую сам, и куда хочу пригласить вас. Куникудзуши даже не кивнул. Издал тихое «угу» и стрельнул взглядом куда-то в сторону. Словно говоря «пойдём уже». Кадзуха сразу прислушался к этому неочевидному намёку и повёл Куникудзуши за собой небольшими шагами, чтобы не расплескать воду, что была в ведре. Деревня ощущалась пустой. Все огни погасли, а жители скопились в центре. Неожиданно вопросительные интонации Куникудзуши пронзили ночной воздух. — И что это за старуха? Кадзуха повернул на него голову. Новый знакомый не смотрел в его сторону, взгляд его был устремлён исключительно вперёд. Будто обращался он не к Кадзухе, а к кому-то, кто шёл впереди. — Одна из самых старых жительниц деревни. Судя по всему, история её семьи довольно богата. Она — обладатель невероятно ценной реликвии. Меча, сделанного в Татарасуне столетия назад. Точно не знаю, принадлежит ли она к кузнечному роду, или её семья всего лишь получила меч в свои руки, но это всё равно довольно интересно. — Татарасуна… — тихо шепнул себе под нос единственное слово, но сразу после этого, словно очнувшись, продолжил, — Меч, значит. А ты откуда знаешь, что у неё он есть? — Я помогал жителям починкой металлических изделий. Она подала мне этот меч и попросила скрыть повреждения, полученные в бою. Конечно, я отказал. Не позволено скрывать следы битв на старых клинках с богатой историей. — Так ты чинил их вещи? Даром? — В основном за еду и кров. Немного моры мне тоже дали, но на данный момент деньги для меня не так важны. Куникудзуши слушал, но никак не реагировал. Не делал даже коротких кивков головой. Дверь, ведущая в деревянную хижину, гостеприимно скрипнула, встречая Кадзуху и его гостя. Каэдэхара сделал шаг в сторону и жестом пригласил Куникудзуши пройти первым. Тот с явной неохотой сделал пару нерешительных шагов внутрь. Пройдя вслед за ним, Кадзуха взглянул на лицо гостя: строгое и высокомерное. От этого выражения по телу побежали мелкие мурашки. Кадзуха не позволил себе смотреть слишком долго. Он поспешил закрыть дверь и зажечь пару крупных свечей, что стояли на подоконнике. — Воняет стариной. — Дом действительно старый. Со временем древесина начинает гнить и покрываться плесенью. Прошу, не обращайте внимания. Я прибыл сюда лишь вчера. У меня не было времени позаботиться об уюте. — Не местный? — Сейчас я нахожусь в несколько… затруднительном положении, из-за которого не могу задерживаться на одном место надолго. В прочем, достаточно обо мне. Гораздо интереснее для меня будет спросить о цели вашего визита на мою родину. — Я не обязан ничего сообщать тебе. Это дело, с которым я справлюсь в одиночку. Без чьей-либо помощи. — Я не сомневался в ваших силах. Всего лишь поинтересовался. В прочем, неважно, — Кадзуха решил, что сменить тему сейчас будет лучшим выходом из неловкого разговора, — скажите, господин Куникудзуши, как вы относитесь к алкоголю? — Наливай. Намёк его гость уловил сразу. Без малейшего промедления. Кадзуха прошёл вглубь слабо освещённого дома и стал рыться в кучке немногочисленных вещей. Здесь всё, что он имеет. Пара запасных элементов одежды, грубо вырезанная вручную, но невероятно дорогая сердцу деревянная флейта, кипа скомканных за время странствий бумаг, половина из которых покрыта расплывчатыми пятнами чернил, и… Наконец, глиняный сосуд, наполненный выдержанным саке, что подарил ему один из деревенских — в качестве благодарности за то, что Кадзуха выковал для него топор, которым он смог заменить никуда не годный старый инструмент с гниющей рукоятью и давно затупившимся лезвием. «Спасибо, парень. Отплатить мне нечем, так что вот. На услуги кузнецов здесь почти ни у кого денег нет, уж извиняй». Сейчас этот мужчина всплыл в голове отчётливо: широкоплечий, с крупными чертами, с крепкими и грубыми руками, покрытыми густой порослью волос. В нём чувствовалась невероятная физическая сила, но в лице его был один непоправимый изъян — выражение скорби. Того безнадёжного отчаяния, что появляется в лице человека, не знающего, что будет завтра. Не знающего, куда занесёт его жизнь, сколько внезапных, неосторожных её поворотов придётся выдержать… Кадзуха и сам не заметил, как его обычно крепкие и уверенные руки начали трястись. Колени тёмных штанов запачканы белой пылью с пола. Эхо разнеслось по пустому дому, когда глиняный сосуд, расписанный узором из множества небесно-голубых цветов, стал кучкой крупных осколков. — Из какого места растут твои руки? — голос Куникудзуши развеял гробовую тишину, ненадолго образовавшуюся после звука удара. Он говорил с Кадзухой… как с подчинённым. Никогда ещё ему не доводилось слышать такого тона в свой адрес. Кадзуха не находил в себе сил ответить на агрессивное замечание. Банальное «прошу прощения» застряло в горле. Руки потянулись к осколкам. Он стал медленно собирать их, кладя друг на друга, подобно башенке. Дрожь постепенно становилась менее ощутимой. Один медленный глубокий вдох, за которым следует быстрый выдох… и становится легче. Кадзуха чувствует себя в разы спокойнее. Из-за спины раздаётся громкий кашель. Куникудзуши пытается обратить на себя его внимание. — Ну так? Какого чёрта ты мне наобещал, если ты даже бутылку в руках удержать не можешь? — Прошу прощения, — ему удалось сказать это правильно. Вежливо и спокойно. Без малейшего намёка на дрожь в голосе. — Тц, — Куникудзуши скрестил руки на груди, глядя на сидящего на полу Кадзуху сверху вниз. Его глаза сверкнули ослепительным фиалковым. По телу прошёл мощный электрический разряд. Этот образ Куникудзуши вызвал болезненный приступ воспоминаний о точно таких же глазах, о таком же уничижительном взгляде, прошибающем всё тело электричеством. Кадзуха резко сглотнул слюну. Звук показался слишком громким, но Куникудзуши показательно игнорировал всё, что делал Кадзуха сейчас. — Ну. Поднимайся уже. Смотреть тошно. Кадзуха опёрся рукой о холодные доски, медленно встал на ноги и с горечью обнаружил, что колени и кончики пальцев всё ещё подрагивали. Он даже не поднял осколки, подумав о том, что сделает это позже. Стыд разливался по лицу красной краской. Так опозориться перед совершенно новым знакомым, так ещё и гостем… — Если ты думаешь, что мне есть дело до твоего состояния — ты ошибаешься, — Куникудзуши отвернулся, устремляя взгляд в небольшое грязное окно, сквозь которое в комнату лился молочный лунный свет, — мне плевать на то, как у тебя трясутся руки и на то, как тебе стыдно за собственные эмоции. Так что можешь не винить себя. Ясно? Кадзуха склонил голову так, что собственные выпутавшиеся из хвоста и растрепавшиеся волосы закрыли покрасневшее лицо. — Прошу прощения. Я не хотел. — Забудь. — Кажется, я обещал вам ужин. И вы просили приготовить просто рис. Вы ведь наверняка голодны после такого большого количества событий за сегодняшний день… — Прекрати суетиться. Я уже сказал, что всё нормально. Кадзуха успокоил себя размеренным дыханием в полной тишине. Куникудзуши больше ничего не говорил и Кадзуха был несказанно рад этому. Его слова пробуждали странные ощущения. Что-то, чего ему не доводилось испытывать раньше. Сравнимое по силе с той злостью на сёгуна, что он так активно подавлял в себе всё это время. Сознание — большой лист бумаги, на котором он самой толстой кистью, которую только удалось найти, вывел три слова: «она не виновата». И с тех самых пор старался никогда не думать о сёгуне. Когда этот образ возникал в голове, он сразу переключал внимание на что-то, казавшееся более важным в данный момент: написание хокку, уход за клинком, работа над заказами, что он получал от тех, кому требовались его услуги как кузнеца. Старался занимать мысли чем угодно, но не сёгуном. Это всегда казалось правильным. Не винить её в том, что было, кажется, предначертано самой судьбой. Пока рис постепенно отмокал и промывался, медленно, но податливо разбухая в воде, Кадзуха старался не издавать ни звука. Лишь время от времени поглядывал на Куникудзуши, надеясь на то, что их взгляды не пересекутся. Он поставил две небольшие миски на стол, сложил руки вместе и коротко поклонился. Куникудзуши даже не подумал отвечать тем же. Он молча принялся за еду. Под звуки того, как палочки стучались о миску, Кадзуха понял одно: ему нужно выпустить пар, немного посмотрев на полную луну, сидя на ступенях дома. Он вздохнул, встал из-за стола, позволив себе пренебречь правилами этикета, и вышел. Прохладный воздух ударил в лицо и освежил голову. То, что было сейчас необходимо. Один глубокий вдох полной грудью дал окончательно успокоиться, понять, что все переживания, конечно, напрасны. Вряд ли Куникудзуши задержится с ним на долгое время. Их пути разойдутся так же, как расходились с многими другими людьми. Никогда больше Кадзухе не придётся выдерживать тяжёлый взгляд, не предвещающий ничего, кроме поражения электричеством или безжалостного отсечения головы. Совсем скоро Кадзуху снова будет ожидать умиротворяющее одиночество, полное периодических случайных знакомств и редких встреч с друзьями из сопротивления. Густые облака медленно плыли по небу, не позволяя оторвать от себя взгляда. Сердце радовалось красоте природы, нежному свету луны и звёзд. Внутренне он обещает себе, что когда он уйдёт с острова Наруками, обязательно поспит под открытым небом, наслаждаясь прохладой и свежестью. Кадзуха всегда терял счёт времени, наблюдая за природой. Эта маленькая слабость нередко играла против него, из-за неё он не раз упускал из виду врагов, готовящих подлую атаку. Но это — ничто, по сравнению с тем, как поразительно легко становилось на душе. Заходя обратно в тесный домик, Кадзуха сразу увидел Куникудзуши на узкой пыльной постели — единственной в доме. Он занял её целиком, распластав по ней руки и ноги. Волосы Куникудзуши рассыпались по грязной подушке. Кадзуха и не надеялся когда-либо увидеть его лицо и тело расслабленными, мягкими и, возможно… податливыми? Он и сам не заметил, как от напряжения вонзил зубы в собственную губу так, что из неё чуть кровь не пошла. И почему ноги Куникудзуши такие тонкие? У неё ведь вовсе не такие… Подойдя ближе, Кадзуха почувствовал, как низ его живота стыдливо кольнуло. Пальцы будто сами тянулись к идеальной, почти фарфоровой коже Куникудзуши. Когда жёсткие, покрытые мозолями подушечки соприкоснулись с идеальной гладью, его глаза открылись и чуть не ослепили Кадзуху. Но пальцы он не убрал. Зрительный контакт больше не был невыносимым. — Вы невероятно сильно похожи на неё. Только вот… — игнорируя последние позывы совести, выражающиеся болезненным, волнительным трепетом в сердце, Кадзуха закрыл ладонью половину лица Куникудзуши, оставляя в своей видимости одни лишь сверкающие глаза. Снаружи не было слышно ни единого звука. Кажется, приближалась очередная буря.