Гроза длиною в вечность

Этим утром она с огромным трудом заставила себя открыть глаза. Полночи смотрела то в окно, то просто в потолок, переворачивалась с боку на бок, подолгу лежала с закрытыми глазами, пытаясь наконец погрузиться в сон и забыться… но что бы она ни делала, сон не хотел приходить к ней. Кажется, она дремала всего пару часов. Аяка села на постели, не переставая смотреть в сторону стены пустым взглядом. Её тело ужасно ломало — последствия двух дней жара. Но сейчас… Стало лучше. Сегодня она хотя бы смогла подняться с кровати самостоятельно. Аяка чувствовала себя жалкой. Пока её брат благородно отдаёт всего себя службе своему народу, она считает достижением то, что смогла подняться с постели без помощи слуг. Хотелось провалиться сквозь землю от стыда и чувства собственной беспомощности. Из-за того, что происходило с её телом в последнюю неделю, она чувствовала себя бесполезной. Неспособная даже дать достойную поддержку тем, кто терпит тяжелейшие удары судьбы, прячущаяся от происходящих ужасов в поместье, за спиной брата… Слабая, слабая, слабая. В дверь осторожно постучали. Аяка с ужасом обнаружила, что по разгорячённому, покрасневшему лицу, текут ручьи слёз. Она наскоро утёрла их рукавом. — Госпожа, — голос Томы. Очень тихий шёпот. Он явно рассчитывал на то, что Аяка ещё спит, и не желал будить её слишком резко, — Вы не спите? — Нет, — голос был сиплым и сдавленным. Он прекрасно выдавал её состояние. — Могу я зайти? — обеспокоенно, с осторожностью поинтересовался Тома. — Конечно, — сказав это, Аяка получше натянула закатавшуюся ткань ночной рубашки на бывшие обнажёнными ноги. Щель в двери медленно становилась шире. Тома показался на пороге. На его лице была привычная улыбка. Та улыбка, которой он всегда встречал Аяку. Он не спешил подходить к постели — сперва он подошёл к небольшому шкафу и достал из него домашнее кимоно — одно из самых красивых. Голубое, расшитое белыми цветами. — Госпожа, доброе утро. Вам всё ещё нездоровится? — говорил он, продолжая суетиться в мелочной уборке комнаты. Аяка сказала лишь тихое «угу», не желая вызывать и доли беспокойства. — Вот ведь… не дело, — он покачал головой, — Чего желаете на завтрак? Ничего, даже отдалённо похожего на названия блюд, в голове не было. Кажется, она умолкла на слишком долгий промежуток времени. — Вы не голодны? — в интонациях Томы было прекрасно слышно, что он пытается подбодрить Аяку, передать ей собственный позитивный настрой. Она благодарна ему за эти намерения, но с невероятным стыдом признаёт, что попытки эти — безуспешны. — Нет-нет… просто… В один момент Аяка ощутила внимательный взгляд Томы на себе. Он задержался на лице. Увидев на нём следы от слёз, Тома удивлённо вздрогнул. Он почти моментально оказался на коленях около постели. — Что у Вас случилось? Отчего Вы плакали? — пальцами он аккуратно убрал прядь волос с влажного от слёз лица, но тут же отдёрнул руку, словно ошпаренный. Она опустила голову, смотря на свои колени, закрытые нежной белой тканью. Распущенные волосы закрыли лицо. — Дурной сон. Не беспокойся. Тома вздохнул. Она и не задумалась о том, кого пытается обмануть. Тома ведь всегда понимает, когда она лжёт. В тот день, когда у Аяки начался жар, она тренировала фехтовальные приёмы. Ей было невероятно жарко, но она уверяла и себя, и бывшего с ней рядом Тому, что боевое хаори промокло почти насквозь только из-за того, что она много двигалась. Уверяла до тех пор, пока на пол додзё не упала сперва катана, а потом и само ослабшее тело Аяки. Очнулась она уже в постели. Тома сидел рядом, тревожно перебирая пальцами. И даже после этого она пыталась заверить: это не болезнь. Просто усталость. Теперь Аяке стыдно вдвойне. Но, к её облегчению, за вздохом не последовало продолжения болезненного разговора. Тома снова показал, насколько хорошо понимает её. — Ладно. Прошу, сегодня перед сном не забудьте выпить успокаивающий чай. Так чего Вы желаете на завтрак? Она нашла в себе силы всё же взглянуть прямо Томе в лицо. Встретив её взгляд, он улыбнулся. Искренне, невероятно по-доброму. И как он только находит в себе силы всегда оставаться таким… Нести свет своим близким, несмотря ни на что… Для Аяки это загадка, ответ на которую она знать не хочет. Аяка не могла перестать ощущать жжение в груди. Она всегда любила делиться с Томой своими мыслями обо всём на свете, но вот рассказывать ему свои переживания, изливать душу… казалось просто невозможным. Она не могла позволить себе сказать ни единого слова о том, как сильно она переживает за брата, о том, что готова отдать всё что угодно за то, чтобы чаще видеть его дома — просто спокойным и счастливым. Как сильно угнетает её всё, что происходит в стране: закрытие границ, охота на глаза бога, задержания несогласных. О чувстве собственной беспомощности на фоне всего происходящего. Страх поедал её изнутри. Она точно не нуждается в том, чтобы из-за неё самые близкие ей люди страдали ещё сильнее. Всё время болезни Тома провёл с ней рядом — долгими часам сидел в её спальне, отлучаясь лишь для того, чтобы подлить воды в изящный графин из тонкого, хрупкого стекла, что она опустошала так быстро снова и снова. Он помогал ей подняться с постели, чтобы поесть. Подавал одежду, приносил лекарства… делал всё, чтобы облегчить её страдания. Она отчётливо помнит его руку на своём лбу — он пытался определить, насколько силён жар, но даже после этого долго не убирал руку. Она так и уснула, чувствуя его крепкую ладонь на собственной беспокойной голове. Под осторожные, мягкие поглаживания и тихие звуки его голоса — он напевал старинную колыбельную. Мондштадскую. Пламя в теле и душе утихло под её звуки. Аяка не могла перестать смотреть на светлое улыбчивое лицо Томы, пока он терпеливо ждал её ответа. Лицо, озарённое этой мягкой, сердечной улыбкой, что грела её душу. — Тома… — прошептала она. Он моментально повернул к ней голову, внимательно глядя на Аяку, — Пожалуйста, приготовь что-то из мондштадской кухни. Он посмотрел на неё удивлённо, но тут же растянул улыбку ещё шире и прикрыл глаза. Удовлетворённо кивнул. — Будет сделано, госпожа. Тома быстро ушёл в сторону кухни, вновь оставляя Аяку наедине с собой. С усилием она поднялась на ноги — теперь стояла твёрдо. Она взяла в руки домашнее кимоно и расправила его. Стук стекла о деревянный пол — глаз бога выпал из внутреннего кармана. Аяка наклонилась и взяла его в руку. Крепко сжала его тонкими пальцами, ненадолго закрыла глаза. Прохлада, исходящая от него напомнила ей о годах упорных тренировок в различных искусствах. Она втянула побольше воздуха. И хоть тревога и не отступала, разум просветлел, будто эти несколько мгновений она провела на морозном воздухе. Аяка накинула на плечи кимоно и завязала пояс. Обычно она затягивала его туго — помогало держать тело в тонусе. Взглянула на себя в зеркало. Её сильно покрасневшее лицо создавало некрасивый контраст с цветом волос и цветом кимоно, но она постаралась не думать об этом. Сейчас ей некого стесняться. Аяка зашла в обеденный зал, осторожно положив руку на дверной косяк, чтобы преодолеть потемнение в глазах и резкий приступ головокружения. Как только стало немного легче, она почувствовала, чем пахнет — жареными грибами. Тут же она вдохнула глубже, желая насытиться этим запахом. Впервые за день она ощутила, насколько на самом деле голодна. — Добрый день, сестра. Рад видеть тебя. На секунду ей показалось, что у неё развиваются видения. Что этот голос ей всего лишь привидился. Аяка не поверила собственным глазам. Перед ней действительно была стройная спина, облаченная в белую одежду иностранного фасона. От счастья её сердце затрепетало. Сознание мгновенно прояснилось. Кажется, даже последствия жара моментально отпустили её тело. — Брат… — всё, что она смогла произнести. — Ну же, присаживайся рядом. Кажется, сегодня на завтрак что-то мондштадское. Ты попросила? Сегодня поедим все вместе. На дрожащих от неожиданности и радости ногах она подошла к столу. Аято… Её брат действительно будет завтракать дома, вместе с ней и Томой. Из глаз, кажется, вот-вот снова позорно потекут слёзы. — Расскажи, Аято, как ты? Наверное, устал? Самочувствие хорошее? Он вздохнул. На лице была спокойная, умиротворённая улыбка, но нельзя было не заметить той малой доли печали, что отражалась на нём. — Не стоит беспокоиться. У меня всё замечательно. А вот у тебя, кажется, был жар? Прости, что не мог быть рядом с тобой в это время. Сейчас тебе лучше? Она ощутила, как кровь приливает в лицу. «Не мог быть рядом»… — Сейчас мне гораздо лучше, брат. Хоть с утра у неё уже не было жара, хоть помутнение сознания и прошло, одно оставалось неизмененным: Ежемесячная кровь так и не пошла.