Гроза длиною в вечность

— И снова вы здесь, господин Камисато. Мы виделись совсем недавно. У вас ко мне какое-то дело? — Можно и так сказать. Яэ наклонила голову набок, показывая, что заинтересована. — Давайте же пройдём в помещение. Обсудим. После череды совершенно беззвучных шагов она оказалась в уже знакомом Аято помещении. Там, где обычно проходили их встречи. — Вам наливать? — Яэ стрельнула глазами в стоящую на полке ёмкость. Очевидно, наполненную алкоголем — Пожалуй, откажусь. Предпочту чай. — Значит, дело действительно серьёзное? Аято не хотел отвечать на этот полу-шуточный вопрос. Сейчас он прозвучал для него как издёвка. Неуместная и болезненно-колкая. В прочем, было бы глупо ожидать от Яэ другого отношения. Ему показалось, что он и моргнуть не успел, а аккуратный чайник, цветом не отличающийся от лепестков Священной Сакуры, уже стоял на огне, а две пиалы терпеливо дожидались его готовности. — Так о чём вы хотели потолковать именно со мной? — она положила изящно изогнутую руку под голову, демонстрируя готовность внимательно слушать, заинтересованность. Он редко видел Яэ такой. Что-то словно переменилось в ней. Но сейчас состояние Мико слабо его волновало. Он постарался собрать заполнившие сознание мысли, склизкие и неприятные, воедино. — Болезнь всё ещё терзает Аяку. Я встретился с ней, и она пыталась убедить меня, что здорова, но и она, и Тома, кажется, сильно беспокоятся. Я редко говорю такие вещи, но… У меня плохое предчувствие. Яэ не сводила глаз с Аято, пока он говорил. Щурилась. Внимательно отслеживала, как менялось его лицо. Положение головы. Выражение глаз. — Как вы сами думаете, — плавный поворот головы, а взгляд всё так же прикован к лицу, — что является причиной её болезни? Помните ли, после чего она началась? Воздух накалился. Словно аккуратный огненный цветок, обхватывающий дно чайника своими лепестками, внезапно увеличился в несколько раз, чтобы прогреть и без того жаркое помещение. Он ощутил нехватку воздуха, будто оказался пойманным в хитрую ловушку коварной кицунэ. Аято не так просто поставить в ступор. Но сейчас… «Нельзя» — наказал он себе, чтобы вернуть контроль над собственными эмоциями. — Вы сильно переживаете. Никогда не видела вас таким. Яэ говорила с задумчивостью учёного, исследующего неожиданно представшую перед ним аномалию. Аято закрыл на это глаза. Сейчас ему важно другое. Она — единственное существо в этой стране, способное ему помочь. Выхода нет. — Ну? Что происходило перед тем, как у неё начался жар? Аято прикрыл глаза и вздохнул. Он не должен говорить об этом, но если не сделает, последствия могут быть ужасными. Предчувствие подсказывает.

***

— Я дома. Он и сам понял, как прозвучала сказанная им фраза. Аято никогда не хотел, чтобы в его голосе слышалась усталость. Не хотел волновать Тому, у которого и так вся жизнь состоит из одних только забот, и Аяку, которую поклялся защищать от любого зла. Её глаза словно светились от счастья, и Аято думал лишь о том, как ему жаль, что он не может смотреть в них чаще. Нестабильная ситуация в политической жизни отражалась на социальной как нельзя хуже. Сколько людей потеряли своих близких, оказались в нищете, без даже малейшей поддержки… Сердце болело за Родину так искренне, как не болело никогда прежде. И сегодня, когда на него свалилась целая снежная лавина из работы, это ощущалось особенно остро. Один лишь взгляд на Аяку — словно ножом по сердцу. — Брат, — на её лице спокойная улыбка, наполненная нежностью и трепетом, — наконец-то ты вернулся. Я так счастлива! В её глазах блеснули слёзы радости, и Аято улыбнулся, отвечая на её взгляд. Аяка… бесценное сокровище, что он поклялся защищать. Так же, как поклялся защищать страну. Хоть перед людьми она всегда показывалась сильной, искусным воином, прекрасной наследницей, лишь два человека во всей Инадзуме знали, насколько она беззащитна и хрупка на самом деле. Даже сейчас. Весь её вид сквозил ненадёжностью фигурки из тонкого льда, что способно сломать даже дуновение ветра. И Аято должен быть тем, кто примет резкий удар холодного воздуха на себя, чтобы хрупкая ледяная статуя осталась стоять во всей своей красе. И даже сейчас, несмотря на усталость, он улыбался ей. Аяка не должна переживать и думать о бесконечных несчастьях. — Я тоже рад тебя видеть. Ну как ты? Слова, что произносил собственный рот, казались неправильными. В комнате царила неловкость. Отчего-то Аяка казалась слишком напряжённой. Неестественно для самой себя. Он постарался закрыть на это глаза. Кажется, просто слишком устал после долгого рабочего дня, начавшегося на самом рассвете. Она рассказывала ему о том, как проводит свои дни. Как оттачивает навыки фехтования, старательнее, чем когда-либо, как разговаривает с Томой, обсуждая с ним всё на свете — от мондштадской поэзии до того, что они будут есть на ужин. Её речь казалась слишком быстрой. Будто она и правда слишком волнуется. В чём дело? Она никогда не волновалась, разговаривая с Аято. Прежде поместье, окна которого почти всегда были плотно занавешены, не пропуская солнечный свет, никогда не казалось таким жарким. Да и дышать нечем. Словно пыль заполонила комнаты. Невозможно. Вспоминая чистоплотность и внимательность Томы… — Господин! — стоило ему подумать о Томе, как тот оказался прямо перед ним, словно источая свет. На мгновение он забыл о тяжёлых мыслях, давящих на него, будто тяжёлые камни, тянущие глубоко на морское дно приговорённых к смертной казни. В нос ударил запах чего-то жаренного на масле и он поспешил вздохнуть поглубже, желая напитать им всё своё потяжелевшее от усталости тело. — Ешьте скорее. Небось устали! — Тома улыбался, будто намеренно старался разбавить душную и жаркую атмосферу дома. Во время ужина его взгляд ненароком пересёкся с взглядом сестры. Она робко отвела глаза в тот же момент. Густой румянец проступил на бледном лице. Прежде ему не доводилось видеть Аяку в таком состоянии. Он… понятия не имел, что происходит. Что изменилось в ней за долгое время разлуки, когда у них не было возможности поговорить хоть пару минут? Аято постарался отогнать глупые безосновательные мысли. Ночь ложилась на острова, погружая Инадзуму в непроглядную тьму. Лишь блеклый свет фонариков мог развеять её. Совсем ненадолго. Недостаток сна сказывался на Аято плохо. Один взгляд на постель вызвал желание закрыть глаза и погрузиться в недолгое забвение. Аято осматривал собственную комнату так, словно впервые её видел. Внимательно, боясь упустить из виду хоть что-то важное. В углу комнаты, в самой отдалённой её части, висел клочок паутины. Он постарался не смотреть туда, не уставая поражаться тому, как сильно преобразился его собственный дом в его отсутствие. Казалось, он жил своей жизнью, от которой Аято становился всё дальше и дальше. Так выглядели углы в заброшенных домах, покинутых владельцами добровольно или принудительно. В таких домах ему приходится бывать отвратительно часто. Может однажды и его поместье, уютное и окружённое заботой и теплом, превратится в подобие тех жилищ, что он видит чуть ли не каждый день… Из-за этих мыслей голову пронзила сильная боль. Он закрыл лицо руками, чтобы она скорее прошла, но боль отпускать не желала. Почему именно сейчас?.. — Брат? — она говорила даже тише, чем обычно. С осторожностью. Аято вздрогнул. Последнее, чего он хотел — это чтобы Аяка видела его в этом состоянии. Чтобы она хоть на секунду усомнилась в его стойкости и силе. — Что случилось? — она приблизилась к нему за несколько беззвучных шагов. Не успел он одуматься, как она уже стояла за его спиной. Аято не произносил ни слова. Он редко испытывал чувство страха, уже почти забыл, каково это. Но сейчас… искренне боялся сказать или сделать что-то не то. Пошатнуть уверенность Аяки в том, что её брат со всем справится. Защитит её, а вместе с тем и всю страну. Примет все удары на себя, став стеной. Крепостью. — Не переживай, — только и смог произнести он. Сдавленно, сквозь зубы. Мгновение — и её руки оказались на его плечах. Она наклонилась, соприкасаясь грудью с плечом Аято. Тот продолжал упорно сдерживать эмоции. Крепость. Стена… — Я могу как-то помочь тебе? Боковым зрением он заметил, что произнося это, она устремила взгляд в пол и залилась красной краской. Чёрт. Что ещё успело измениться в его отсутствие? Только и успел он подумать о том, что происходит что-то странное, неправильное, как постарался отмести эти мысли прочь. Аяка всего лишь предложила помощь с чем-нибудь. Она всегда была такой. Всегда хотела разделить с Аято тот груз, что лежал на нём. Всегда предлагала помощь. И лишь сейчас его усталое сознание восприняло это не так, как должно было. — Просто не переживай. Ты же знаешь, что мой долг — постоять за наш народ. А в первую очередь — за тебя. Не думай, что ты должна чем-то за это платить. Она резко вздохнула и отвела взгляд. Но сразу же выпалила: — Я хочу выразить благодарность за твои старания. Хоть как-то, брат. Зубы крепко сжались. Прямо сейчас он ненавидел себя сильнее, чем кого-либо ещё. В кого его превратила бесконечная беготня, невозможность остаться со своими мыслями наедине, вернуться домой хотя бы на ночлег? Ему казалось, он сходит с ума. Но сознание затуманилось сильнее, чем когда-либо прежде. Одно прикосновение нежных девичьих пальцев — и стена рухнула. Воздух вокруг будто накалился — невозможно было сделать вдох. Аято и сам не заметил, как пересёк точку невозврата — положил руку на тонкую талию сестры.

***

Яэ слушала не так, как обычно. За всю исповедь по её лицу не скользнуло ни одной улыбки. Она лишь щурила глаза, отпивала чай, изредка незначительно меняла позы. Кивала головой. Закончив говорить, Аято склонил голову, чтобы Яэ не могла видеть его. Будто пытаясь скрыться. От чего? — Я вас поняла, — неожиданная серьёзность блеснула в мудрых глазах, — вы обратились ко мне потому что были уверены, что я сохраню всё в секрете? — прищуренными глазами она смотрела в самую душу. Аято плотно сомкнул губы и кивнул. — Вы не ошиблись. Я ценю то, что вы доверились мне. Ни одна живая душа во всей Инадзуме, — она начертила пальцем круг, — не узнает, что вы спали со своей сестрой. От того, что Яэ произнесла это вслух, зубы Аято скрипнули. Эта формулировка, так ещё и её спокойным тягучим голосом, стала болезненной пощёчиной, от которой лицо моментально воспалилось. Она этого не заметила, а может просто проигнорировала, и продолжила свою речь: — Но мне интересно узнать одно. Какие слова вы хотели от меня услышать? На что надеялись с моей стороны? Аято замялся. К собственному ужасу, он и сам не знал ответа на этот вопрос. Он доверил свой грех именно Яэ… лишь потому что других вариантов у него не было. Да и зачем она спрашивает, если и так видит всё насквозь? Отчего-то в нём поднималась глупая мальчишеская злость. — Зачем спрашивать? — ответил он вопросом на вопрос. Она беззаботно вздохнула. На её лицо вернулась привычная улыбка. Сейчас казалось, что она, как всегда, смотрит на людские проблемы сверху вниз. — Не забивайте себе голову. Просто ответьте. Он с трудом выдавил из себя эти слова. Произносить их в лицо Яэ казалось чертовски унизительным. — Я ничего не жду от вас. Рассказал просто потому что… больше некому. — Болезненная потребность поделиться… — она задумчиво перевела взгляд на окно, за которым медленно вечерело. Очередная беспокойная ветреная ночь. Так привычно, что уже и внимания обращать не хочется, — я понимаю вас. Она немного помолчала, словно хотела дать Аято немного остыть. — Вы не измените того, что уже сделано, — Яэ не отрывала взгляда от окна, — но вам нужно решить, как действовать теперь. В конце концов, если вы будете сидеть сложа руки, последствия могут быть ужасны. При любом исходе.