Гроза длиною в вечность

Гром не успокаивал своего гнева уже неделю кряду. Солнце не показывалась ни на минуту. Время от времени землю окропляли дожди, но чаще было жарко и удушливо. Один из таких мучительных дней был для Аято свободным от работы. Самым очевидным решением было потратить его на подготовку к торжеству, что было всё ближе. Катилось на него, как тяжёлый камень, который невозможно остановить или замедлить. Прежде, до всего этого, Аято и подумать не мог, что это — свадьба Аяки и всё, что ей сопутствует — произойдёт так скоро. В таких обстоятельствах. По таким причинам. Он предпочитал не думать о том, что девушке из знатного клана положено выходить замуж. Всегда это казалось чем-то далёким. Что произойдёт нескоро, когда-нибудь… А может, Аяка вообще стала бы исключением. Так наивно он рассуждал. Теперь он с трудом признавал, что испытывает ужас, глядя на то, как из-под белой ткани свадебного кимоно выпирает живот. Несильно. Незнающий человек мог бы ничего не заподозрить. Но Аято видит, и от этого никуда не скрыться. Как бы он ни хотел закрывать на это глаза. Аяка пристально рассматривала себя в ростовом зеркале. Это было третье кимоно, которое она примеряла. — Тебе нравится? — спрашивает она, оборачиваясь на брата. — Думаю, тебе к лицу. — Мне тоже нравится, госпожа, — согласился Тома. Аяка обернулась и посмотрела на него растерянным взглядом. — Это обращение больше не является уместным. Она снова стала строгой. Как подобает жене и хозяйке. Выходящей из положения невинной девушки и вступающей в новую роль. Она лишалась былой хрупкости, схожести с тончайшей ледяной статуэткой, способной сломаться под чужими грубыми руками или растаять от солнечных лучей. Смотреть было тяжело. Аято хотел бы быть не здесь. Не наедине с сестрой и её будущим мужем. На работе, на собрании сопротивления в конце концов. На переговорах с Сангономией Кокоми. В храме с Яэ. Аято отваливает немалое количество моры за свадебное кимоно с нежным цветочным узором, которое понравилось Аяке. Он пытается выглядеть счастливым, как подобает главе клана, довольному своей сестрой. Но самое близкое к счастью чувство он испытывает, когда берёт в руки катану. Это сладкая эйфория, как опьянение, только лучше. Аято взмахивает катаной и поражает одновременно три тренировочных манекена. Они с грохотом падают на пол, а он никак не может отдышаться. Давно не тренировался, потерял форму. Было не до этого. Воинов достаточно и без него. Дипломатов мало. Приходится быть тем, в ком нуждается родина. Но руки захотели ощутить рукоять клинка. Вспомнить былое. Когда-то с ним здесь была Аяка. Когда-то и она держала катану. Её слабые руки дрожали, но она их не разжимала. Аято поддавался ей в тренировочных боях, но она всегда это замечала и смотрела на него укоризненно. С немым упрёком: «ты не считаешь меня достойным противником?». Сейчас Аяка сидела в своей спальне, держась за горло в тщетных попытках бороться с подступающей тошнотой. Аято… совершенно не имел понятия, что с этим делать, как помочь. Он понимал лишь как взмахнуть мечом, чтобы разрубить три плотно сбитых тренировочных манекена. Как всегда. Бесполезен в быту. Тома всегда мягко и осторожно, в шуточной форме упрекал его в этом. Привычная мысль — «нужно спросить у Яэ». Подняться в храм и предаться краткосрочному забвению.

***

— Я схожу к Яэ, — сказал он, заглянув в комнату, где сидела Аяка, — попрошу у неё средство от тошноты. — Не уходи. Аяка подняла на Аято блестящие глаза. Он приблизился к ней несколькими шагами. Она — к нему навстречу. — Брат. Мне страшно, — она прильнула к нему, как к единственному источнику тепла среди вечной мерзлоты. К собственному ужасу, ему ужасно захотелось оттолкнуть её. Чтобы не чувствовать ничего неправильного. Не усугублять ситуацию и не совершать ошибок снова. — Чего ты боишься? Тома любит тебя и заботится о тебе сильнее, чем кто-либо другой. — А ты? Он вздрогнул. Ненароком прижал её к себе крепче. — Я — твой брат. Это не одно и то же. Аяка судорожно вздохнула, уткнулась носом ему в грудь. Пальцы сминали ткань пиджака. Она молчала, но он понимал. Понимал, о чём она думает. Она всё ещё… — Брат… — на груди он почувствовал влагу. Аято успел привыкнуть у её новой ипостаси. Иной, взрослой, защищающей своё, непробиваемо ледяной. Она оттаяла под его руками, в его объятиях. Аяка обнимала его и чувствовала, будто этого мало. Ей хотелось врасти в него всем телом, стать одним целым и застыть вечной ледяной статуей. Не отпускать его к Яэ. Не отпускать во внешний мир больше никогда. — Я люблю Тому, но… не так. — Я понимаю. Но лучше он, чем кто-то из знатных кланов. Ты не отправишься в другой дом. Ты будешь здесь, я буду рядом. — Я… — ей не понадобилось договаривать. Не зря всё детство они были неразлучны, как два сросшихся стволами дерева. Она так непередаваемо скучала по этому. Стыд съедал её изнутри. Она отчаянно хотела, чтобы Аято принадлежал лишь ей. У неё совсем не было сил даже попросить у него проводить с ней больше времени. Ведь он всё равно откажет. Она не была готова услышать этот отказ.

***

Настала ночь. Луна могла бы презрительно взглянуть на Наруками, если бы не тёмные грозовые тучи. Храм всё так же встречал светом. Яэ вышла, чтобы его встретить. Сладкая иллюзия стабильности. Она не стала утруждать себя и Аято приветствиями, несмотря на то, что не виделись они достаточно давно. — Дайте угадаю. Вам нужно лекарство, что ослабит тошноту? Аято посмотрел на неё недоумённо. — Откуда? Он должен был перестать удивляться её проницательности. Но каждый раз снова напрягался. Это пугало, возвращало назад, к ощущению недоверия, отвращения от собственной уязвимости. Отвращения… к Яэ. — По срокам положено. Тошнота и головокружения… бедняжка. Она достала пузырёк, бережно обёрнутый в шёлковую ткань, и протянула его Аято. — Утром, на голодный желудок. После этого выждать час. Он благодарно кивнул и спрятал пузырёк в кармане. — Церемония всё ближе. Что… она скажет? Конечно, он имел в виду реакцию Сёгуна на свадьбу девушки из знатного клана со слугой-чужестранцем. Аято были совершенно не нужны неожиданные происшествия. Он опасался, что всё может пойти не по планам из-за мимолётного, привычно жестокого решения Райден. — Ей нет дела до свадеб. Она не будет лезть в это. Это интересно ей примерно настолько же, насколько вам интересны книги из моего издательства. Отвечать не было настроя. Снова он был неразговорчив. Яэ была единственной, с кем он мог говорить открыто, но каждый раз, когда она появлялась в его поле зрения, хотелось молчать. Долго вслушиваться в тишину, искать в ней отголоски летнего стрекотания цикад и дальних еле-слышных ударов грома. Потрескивания огня. Яэ не противилась этому. Яэ не читала его мысли намеренно. Они сами приходили в её голову, не спрашивая, хочет ли она того. Он хочет поговорить, но молчание кажется ему ценнее. Слишком редко он может его себе позволить. Ему страшно, но он не скажет об этом первым. Она тоже не заговорит, если он не даст знак. Яэ улыбнулась ему неясно, мутно. Словно наугад потянулась к Аято рукой. Он перехватил запястье и притянул её ближе к себе. Поцеловал резко, без намёка на нежность. Последний раз они целовались в обеденном зале поместья. Это было странно, не к месту. Это не должно было происходить там. Не в его доме, не там, где он ужинает с семьёй. Маленькое помещение в храме Наруками подходило для этого куда больше. Мико сюда не ходят. Знают, что это личное место Яэ, куда она никого не пустит. Яэ была к нему всё ближе, хотя казалось, что ближе некуда. Её длинные заострённые ногти оставляли еле-заметные красноватые следы на нежной коже. Он блаженно прищурился. Голубые глаза томно взглянули из-под завесы светлых ресниц. Тело было тёплым, как весь его дом. Она запомнила это ощущение. От Аято терпко пахло древесиной. Яэ зарылась носом в его волосы, растрепала их руками. Он даже не заметил, как она перебралась на его колени. Близко-близко. — Давно не было, да? — руку она положила ему на затылок, шепнула в самое ухо. — Да, — Аято судорожно притянул её к себе и беспокойно поцеловал. Это не было похоже на страсть, скорее… на безумную жадность, вызванную страхом. Будто тот, кто долгое время бежал от хищника, остановился выпить воды — быстрее, пока его не догнали. Голодающий долгими месяцами наконец получил миску риса и ожидал, что её в любой момент могут отнять другие голодающие. Он оказывается сверху, переворачивая её слишком легко. Наверное, только потому, что она и не думает сопротивляться. Из-за звука хлюпающей слюны это казалось непотребным, грязным, но манящим То, что нужно. Аято не хватало грязи. Теперь он понимает. Яэ кажется ему развратной. Такой далёкой от сестры. Сестра — дом, чистый снег, семья. Сестру страшно опорочить. Яэ хочется втрахивать в татами долго и сильно. Не думая. Но не выходит. Мысли копошились в голове, не желая исчезать ни на минуту. — Яэ, — он обращается к ней, подтягивая её бёдра ближе к своим, натягивая на себя ещё сильнее — я не хочу, чтобы сестра выходила замуж. Он утыкается ей в плечо, едва удерживаясь от того, чтобы сомкнуть на нём зубы. Отчаяние сжирает его изнутри. Аято обдал её шею дрожащим горячим дыханием, сжал её тело крепко, будто поймал в ловушку. Она молчала, только раздвигала шире ноги и сжимала зубы при самых сильных толчках. С трудом дышала, придавленная его телом. — Конечно, Тома лучше, чем чужие люди, но… Яэ сжала его плечи, как бы случайно снова оставляя на них красные полосы. — Не думай, — Яэ шепнула ему в ухо и прихватила зубами тонкую кожу шеи. Она хотела сказать о том, что услышала от Мидзуки. Но никак не могла найти для этого нужных слов и нужного момента. Уже месяц. Так давно они с Аято не виделись. Теперь и месяц казался большим, огромным сроком. Она выдохнула, кутая обнажённое тело в кимоно. Между ног жгло. Он имеет право знать. Но если узнает, реакция будет непредсказуема. Быть может, ему станет плохо. Но он будет вооружён, несмотря на поражение прямиком в сердце. — Аято, — она обращается к нему по имени впервые за долгое время, но тут же прерывается. Он смотрит на неё недоверчиво. Не зная, чего ожидать. Яэ утирает с лица выступивший пот, продолжает одеваться. — Прошу, будьте осторожны, — только и срывается с её губ. В мгновение она холодеет, разговаривает снова нарочито вежливо. Словно не было интимного обращения по имени. Словно не было совершенно ничего. Она скрывает от него свою наготу под тканью, закрывается, отворачивая лицо.

***

Когда Аято вернулся в поместье, Аяка и Тома давно спали. Он прошёл в обеденный зал и осмотрел его. Слуги под чутким руководством и контролем Томы убирались прекрасно. Но он не видел грязи — он её чувствовал. На стенах, на полу, особенно ярко — на себе. В этом мире нельзя обойтись без грязи. Но нести её в дом — последнее дело.