Волчьи ямы

Душный запах воска и жженых трав полнит путаные коридоры. Потеряться в них легко, поэтому кости заблудших врагов тухнут по углам, и факелы неровно лижут стены. Ласкают шапки мелких решеток. Мрак шепчется с тенями-дочерьми. Подобие тишины рушит неровный женский шаг. Она бежит, каблуки, крашеные в белый, дробно стучат, а ноги гнутся. Её страх — животный, нещадный — бьется о красноватые камни стен. Коридор перед глазами Рикки пульсирует: он сжимается и разжимается согласно стуку неверного сердца. Буря вот-вот начнется. Рика бросается к темной двери, толкает ключ в скважину, но он скрежещет, звенит и вываливается из рук. Пекло! Связка грохочет по полу. Трясущиеся пальцы хватают её. Буря началась. За спиной Рикки военными полотнищами взмывают вверх голоса. Прыгают по стенам, виснут на камнях, пауками бегут по трубам, вылетают мошками из щелей. Так быстро! Она не думала, что начнется так быстро. Рикка — первая из крыс, и она бежит с тонущего корабля, что есть мочи. Пока испуганные восклики мешаются в грязь голосов, она подскакивает к другой двери. Ошиблась! Ошиблась и потеряла время! Ну же! Она пихает ключ, яростно, отчаянно, пока не понимает, что это не та сторона. Рикка ругнулась бы вслух, но больше не может. Никак. В горле у неё слёзы. Лязг. Поворот. Скрип. Поворот. Щелчок. Она забегает внутрь, запоздало выдергивая ключ, и туфля слетает с подвернутой ноги. Рикка грохочет дверью. Все у неё не с руки. А руки… Руки не в крови, нет. Она неумело, закостенело дергает внутренний замок. А голоса несутся высоко, обреченно, похожие на вой ветра: в замке нет наследников, только тот, что занял Красный Городок. Она скажет ему, что сделала, и он смилостивится и пропустит к гавани. Сдернув на ходу вторую туфлю, Рикка мечется по Старым Покоям. Здесь буря кончилась давно, много лет назад, и оставила следы пыли на расшитом пологе широкой, высокой постели, подушках, проеденных молью покрывалах и шкурах. Здесь мрак стал хозяином, а память — хозяйкой. Стол завален бумагами, не отчетами и указами, нет, здесь немо говорят друг с другом письма, перепутанные, смятенные. На низкой тахте виднеется застарелое багряное пятно. Из-под неё темной лужицей торчит уголок мужской рубашки — она рассеется трухой, если неосторожно схватить её, оставленная одним из давних вечеров. Стол в другой стороне. Чёрный, с вырезанными фигурами корчащихся людей у самой столешницы. Рикка бросается к нему, упав на колени, и принимается дергать ящики. Скрип, лязг, шум за дверью. Но здесь так тихо, что слышно, как неровно вырывается изо рта женское дыхание. Рикка глотает соленые слёзы, от них всё внутри больно щипет. Её мокрые скрюченные пальцы хватают шкатулки, сдирают крышки — те катятся по полу громко, клацая и стуча. Мрак и память презрительно переглядываются. Осуждают? Ненавидят. Крадутся к Рикке, поигрывая её туфлей — вот-вот пустят ей в голову. Кольца, цепочки, ожерелья и серьги валятся из дрожащих рук. Блестя и брякая об пол, тянутся друг за другом. Рикка жадно напихивает украшения на каждый палец: золотое, золотое с алым камнем, похожим на каплю крови, серебряное с крупным и розоватым — нет, его под перчаткой не спрячешь, надо снять. Стаскивается с трудом, и Рикка сует его за пазуху вместе с десятками колющих кожу ценностей. Всё валится из рук! Она наклоняется и шарахает ладонями по полу, как слепая, соскребая упавшее ногтями. Гулко хлопает дверцей ящика и подскакивает от надрывного воя за окном — горн. Отчаяние в Рикке плещется. Смелость утонула в нем окончательно и бесповоротно, захлебнулась и упала на самое дно, оставив Рикку трястись от сводящего зубы страха. Она ползет по полу, сдирая колени в кровь, хватает туфли и едва не ломает себе пальцы на ногах, яростно надевая обувь. Мужской дублет из-под кровати смотрит зажимом-крестом, как глазом, полным укора. Зачем солнце готовится встать? Ночь бледнеет. Ночь теперь для Рикки главная подруга. Перчатки на влажные ладони натягиваются тяжело, кольца выпирают из-под них бугорками — такими откровенными и честными, выдающими вмиг. Когда Рикка смотрит на свои руки и вспоминает, что сделала ими, в ней рвется немой стон. Миледи. Милорд. И тот, что занял Красный Городок. Пускай сожрут друг друга, бешеные псы — вот, кто они, но Рикка больше не сунется ни к одним зубам, что улыбаются так ярко и кусают так больно. Она кашляет от крови, что ещё сочится из ран во рту. Серебряное кольцо с россыпью зеленых камушков сверкает от лунного мутного света. Рикка отодвигает ближайшее к нему смятое письмо — под ним её отражение вдруг выглядывает из расколотого зеркала. Она смотрит так пару мгновений, слыша всюду топот шагов и осознавая себя в западне. Её смерть не будет быстрой, вот что страшно. Здесь всегда страшно, всегда язык липнет к небу, всегда слова делают несколько кругов по рту, прежде чем вылететь из уст. Когда слышится громогласный лязг — кто-то пробует открыть дверь таким же ключом, какой своровала Рикка — ноги подкашиваются. «Готовься к мукам» — говорит первый удар по дереву двери. «Тебе не уйти» — клокочет второй. «Умри смертью дураков» — воет до боли знакомым голосом пустота вместо третьего. Под ногами Рикки, ниже мечущихся с подносами, чистыми простынями и свечами служанок, ниже взволнованно переговаривающихся солдат, дальше коридора, в котором двое мужчин криками выясняют, что будут делать; в самой дальней камере, где стены потеют и капли гулко падают в набежавшие лужицы, зелёный мох мягко пристал к углам, а сено на каменной кровати давно спрело и согнило, трясётся человек. Его имя съело время. Нет, не оно. Выжгло раскаленное железо, выскреб скорняцкий нож, отодрали ржавые зажимы, вычистила солёная вода. И оно упало к ногам, как спущенная одежда. Потом чистые, грубые руки прачки повертели его так и сяк, потрепали, показали швее — и та махнула головой. И имя превратилось в половую тряпку. Ему страшно. Поднявшийся наверху гул пугает его, и застарелые шрамы вспыхивают от боли. Несуществующей дланью он тянется к двери, которой не видит. Нет, у него есть глаза. Но они больше не смотрят. У него осталась память, но страницы её исцарапаны, испорчены, выдраны — он не верит, когда она говорит, что он «много знал». Теперь он ничего не знает. Гнилостный запах сена щекочет ноздри. Язык шарит по бугоркам дёсен и оставшимся зубам — только передние, чтобы он мог говорить. Рот почти не трогали. Сказочник сглатывает кислую слюну. Сказочник. Сказочник. Сказочник. Она стала задавать ему плохие вопросы. Все больше плохих вопросов в последнее время. «Ты помнишь, кто такой Рикон Старк?» Рикон Старк — два знакомых слова, которые отдаются болью в вырванных большими, холодными, ржавыми щипцами зубах. Кровь льется в глотку, затекает в нос, встает тошнотой в пищеводе. Собственный крик глушит. Они… Он хотел, чтобы… Нет, Сказочник отвечает, что не знает. «Ты, видно, подзабыл особенности наших отношений…» К его двери твердо, торопясь, подходят двое. Сказочник замирает, и что-то старое, удаленное не до конца, как гной из сложной раны, поднимает в нем голову. У Сказочника много рассказов, в которых нет имён, и много небылиц, которые она заставила придумать. Ему кажется, ещё одна вот-вот появляется на свет. Слепые глаза пусто шарят по стенам, по грубому, вздыбленному, пунцовому шраму культи ползет муха. Лицо Сказочника отражается в треугольном затупленном осколке зеркала: темный волос давно поседел, нос искривился переломами, губы потрескались, иссохлись и спрятались глубже в рот. Он некрасив, он мерзок, он похож на земляного червя. Оставшиеся пальцы сминают муху, когда чья-то рука поднимает заслонку решетчатого окна. Сказочник скалится за звук, растирая черную слизь по гнилой соломе. Мертвые звуки полнят коридоры.