Волчьи ямы

Война надвигалась, шумная, как мощная прибойная волна — она прохрустит позвонками слабых рыбёшек и разобьёт прозрачные мальковые головы об острые камни. Быстрее бы. Тогда все узнают цену наследнику дома Грейджой. Теон невольно скрипнул зубами, припомнив разом и коротышку Ланнистера с его издёвками, и одичалую потаскуху, смевшую пренебрежительно с ним обращаться; Лювин прошёл поодаль с лицом, полным неодобрения — посмотрев на мейстера, Теон припомнил и обиды и от того. Кислая желчь поднялась к горлу. Тяжелого дыхания Винтерфелла не было слышно за звоном орудий, ржанием коней, хохотом взбудораженных солдат. Теон уже привык смеяться в лицо горделивым северным лордам и весело, предвкушающе щериться на очередную колкость: он знал себе цену, — а те исходили на слова и сердитые вздохи, всё стараясь отторгнуть его. «У неё не вышло, — неизменно думал тогда Теон с тайным удовольствием, — и у вас не выйдет». Ночи становились угрожающе тёмными, такими густыми и холодными, что иногда казалось, солнце не встанет, а нынче многие говорили, будто увидали зелёное свечение в небе у самой кромки земли. Женское аханье да причитания стариков полнили замок, когда Теон брёл по коридорам к залу, не зная даже, что ожидал там найти. Разложенные карты? Он вспомнил, как по ним змеились реки, гнулись дуги холмов, чернели мелкие точки деревень и пятна замков, а повыше, в отдалении от берега, под прорисованными скалами островов, синела пленительная вязь: «Пайк», — от неё Теон неизменно отводил взгляд. Лорды Севера и без того не питали к нему симпатий, а Линн Старк ловила каждое движение, чтобы перевернуть всё вверх дном да вновь вести свои занудные, бесполезные речи. Они с Лювином удивительно спелись — ещё бы, старик и девка: только старики и девки боятся неизвестного, слабые, вечно зависящие от чужой воли. Теон таким не был. Он шёл по коридорам пружинистой, уверенной поступью, взгляды женщин липли к нему, скользили по щекам, а чужие домыслы да насмешки рикошетили в лицо произнёсшему их. После спасения Брана Робб оттаял, хотя виду не показывал, хотя леди Кейтелин поверила оправданиям тотчас же: сколько слов пришлось растратить! Запугали, заставили, обманули… Об истинных своих мотивах Теон молчал, и сам успел поверить в свой обман, только зависть, злость и раздражение ели душу: проклятый ублюдок с наскоку получил то, к чему он шёл так долго. Нет, он предпочитал жить так, словно ничего этого не было. Голоса совершенно смешались в гул: нынче темнота снаружи проигрывала факелам жестокий бой, а первые отряды уже выдвинулись вперёд, сопровождаемые лязгом и грохотом шагов. Теон не верил в необратимость. И Теон преступно верил в себя. «Наследник Грейджоя», звучавшее порой в его присутствии — плевать, с каким значением — ублажало слух. Вокруг высоких резных дверей не было ни души, а в дальнем углу, покрываясь серой пылью, валялась мёртвая птица. Гул казался неизмеримо далёк. Теон приблизился и медленно потянул ручку, а когда полоска рыжего света скользнула вперёд, руша синеву ночных теней, он ощутил, как застрявший в горле крючок прорезался глубже. Она была похожа на выточенную изо льда фигуру. Там, в отдалении, на давно выставленном за пределы взгляда троне Королей Зимы, Линн восседала с закрытыми глазами, как неживая; обтянутые чёрными перчатками пальцы на подлокотниках казались похожими на лапы крупных пауков, грудь от дыхания почти не поднималась, а лицо, по новому и странному обыкновению, было спокойное, как стоячая озёрная вода. От недоумения Теон замер. Сделавший первые два шага едва слышными, он мигом одёрнул себя и с силой толкнул дверь — раздался скрип и грохот. Ледяная статуя открыла глаза. Наутро они покинут Винтерфелл, так почему бы не попрощаться? — Как думаешь, Роббу стоит узнать, чем ты тут занимаешься? — Весело ронял слова Теон, отскакивавшие от каменных плит и звеневшие серебром. — После того, как смутишь его своими догадками и страхами? Он неторопливо шёл ближе, наслаждаясь каждым стуком сапог; рана от крючка, на какой его поймали, зудела так, что только бальзам разговора мог похолодить её. Прелестная Линн, вёрткая лисица Линн, Линн с сердцем лани. Она с подозрением следила за ним, обряженная на свой новый манер, в глухое платье с высоким воротом, едва не врезавшимся в шею, но Теон не зря крутился вокруг неё столь долго — ничто из этого не могло его обмануть. Она молчала. — Кстати, — его ядовитый смешок в тишине зала показался несуразен, — когда свадебка, Линн? Я бы поучаствовал в провожании! Обойдя стол, он остановился в трёх шагах от трона: отлитые из серебра лютоволки, на чьих головах лежали девичьи ладони, враждебно скалились в лицо, а лунный свет скользил по вычурной резьбе спинки. Слова Теона упали, точно камни в болото — угодив в самую топь, оставили после себя пустое, многозначительное ничего. Ей шло. Сидеть на троне. Не замечая того сам, Грейджой с жадностью глядел за движением длинных ресниц, когда Линн моргнула, и за тем, как язык прошёлся по бледным сухим губам. — Я всё силюсь понять, — сипло от долгого молчания проговорила она, — отчего Робб так доверяет тебе, однако усилия мои тщетны. — Я спас Брана от одичалых. — Теон приподнял голову. — Этого достаточно? Когда он подошёл ещё ближе, пальцы на лютоволчьих головах сжались, а глаза опасливо блеснули: эту маску её легко разбить вдребезги, — решил Теон, твёрдо вознамерившись этого добиться. — Окстись, Теон. — С нажимом, в котором он уловил смущение, процедила Линн. Она не смотрела в лицо, точно боялась того, что сможет увидеть. — Твои желания могут не сбыться… — Твои тоже. Вообще ничьи желания могут не сбыться. — Он пожал плечами, а сам пристально наблюдал за крохотными изменениями в девичьем лице: вот левая бровь чуть приподнялась и на переносице появилась крохотная складка. Плотно сжатые губы Линн поблескивали пятнышком крови у самого уголка. Когда Теон встал так, что его ноги коснулись девичьих колен, она вскинула взгляд: прежде почти безжизненный, он сверкнул удивлением. — У Робба много планов… Знаешь, с какой стороны лучше всего осаждать Королевскую Гавань? Он долго, томно смотрел на Линн сверху-вниз, дожидаясь, покуда в глазах блеснёт догадка. Но она вдруг озлобленно прищурилась, прорычав: — Ты знал о том, что Серсея собиралась сделать? — Ты знала, что ублюдок победит в стрельбе? — Мигом парировал Теон: ему не потребовалось даже мгновения, чтобы найтись. Вопросы застыли в воздухе скрестившимися мечами для того только, чтобы со скрежетом разойтись: едва ли кто-то из них по-настоящему хотел знать ответ. Косо усмехнувшись, Теон продолжал вкрадчивым, осторожным тоном и глядел на Линн тем образом, каким она смотрела на Робба, принимаясь за свои увещевания: — Королевскую Гавань лучше всего осаждать с моря, — он медленно опустился на колени, не отводя взгляда. Мертвенно-бледные щёки вспыхнули алым цветом. Дыхание неровно сорвалось с девичьих губ. Теон дал бы голову на отсечение, что ублюдок никогда не был подпущен так близко, как он: ему никогда не занять его место, когда можно идти так, что локти соприкасаются. Показная невозмутимость трескалась по швам. Линн смотрела на Теона, не моргая, только её пальцы на подлокотниках то сжимались, то разжимались, явно показывая волнение. Он сделал ошибку, спору нет. Но он не будет как глупая птица, выросшая в клетке, которая не понимает, что можно улететь, даже если открыта дверца. — У Станниса Баратеона есть флот, — нерешительно молвила Линн, — если мы… — Флот есть у Бейлона Грейджоя. Тот самый, которого ты так боишься. Ведомый чутьём, Теон опустил ладони на девичьи колени: Линн дёрнулась всем телом, стараясь отодвинуться дальше, но в этом состояло преимущество трона: с него некуда деться. Зря он так долго возился с нею… Надо было брать нахрапом. — И? — Она вздёрнула подбородок, но это не скрыло ни смущения, ни растерянности. — Мне следует уговорить Робба выдать меня замуж за одного из твоих дядьев? Умно! Теон хохотнул в голос, но ответить не успел. — Это невозможно — то, на что ты намекаешь. Робб не позволит. — Недовольство сочилось в каждом слове. — Он не намерен отзывать клятву, данную Русе Болтону. Когда Теон перебесился, он смог увидеть, что в Дредфорт Линн хотела не больше, чем на плаху: возлюбленному женишку она не написала ни строчки, свадебное платье просила сделать чёрным да поджимала губы при одном упоминании. Тогда Грейджой вздохнул с облегчением. Тогда выносить её молчание, перемежаемое холодными насмешками, стало куда веселее. Пожалуй, она думала о брате слишком плохо. — Болтон приходил к нему, — доверительно подавшись ближе, проронил Теон, ненароком скользя пальцами по бархату подола, — спрашивал про свадьбу… «Леди Эстерлин, — сказал он тогда, — будет безопаснее в собственном замке с мужем, а не малолетними братьями. В войну может случиться всякое». От волнения она наклонила голову ниже; одна кудрявая прядка выбилась из прически. Дыхание у Линн было травянистое и хриплое, а глаза смотрели с напряжённым ожиданием; когда Теон перевёл взгляд на губы, то ощутил почти невыносимое желание сделать последний рывок вперёд. — Робб отказал. — Она выдохнула и откинулась, вновь уперевшись затылком в спинку трона. — Он настоял на свадьбе после войны, а в войну… может случиться всякое. Теперь Линн смотрела на него сверху-вниз, полная сомнений — они призраками бродили в её лице — казавшаяся далёкой и холодной, только под ладонями чувствовался жар тела. Теон старался бороться с охватившим вожделением и ощущал, будто то, чего он так хотел, может оказаться неизмеримо близко. Дочь Хранителя Севера. Северным лордам придётся прикусить свои языки. Леди Кейтелин подавится своим пренебрежением и гордостью. Все неприязненные слова встанут костями в глотках Робба и Линн. Он, наконец, станет тем, кем всегда был, и получит то, чего искренне считал себя достойным. Все, в конце концов, делали ошибки. Даже хорошо, что Робб не показывал сестре, какое влияние она на него имела. Молчание обретало вес, грозивший стать неподъёмным. — Завтра мы уедем на войну… — Остро улыбнувшись, протянул Теон. — Неужели ты даже не скажешь ничего мне на прощание? Он медленно дотронулся до девичьих пальцев и, не отводя горячего взгляда, стал стаскивать бархатную перчатку — пускай будет трофеем. Эту крепость Теон посчитал взятой. Линн, нахмурившись, смотрела за тем, как тёмно-синий бархат обнажает бледную кожу ладони, а во всей её позе сквозила тревога. Когда тёплая, нагретая телом перчатка оказалась у Теона, она сжала руку в кулак. Глаза недобро блеснули. Как будто грозовая туча вдруг появилась посреди ясного неба, незванная и нежданная: Линн саркастически усмехнулась и протянула затянутую бархатом руку к щеке Грейджоя. Чуть шершавое, прохладное прикосновение к скуле — Теон в удивлении распахнул глаза. — Я не выйду за тебя, даже если ты по траве притащишь к воротам весь флот своего отца. — Шёпот горьковат на вкус. — Не судьба, Теон. Отчего-то сухой поцелуй рядом с краем рта ощущался как удар. Самый грубый из возможных. *** Она просит выслушать в последний раз, и, когда Робб кивает, говорит торопливо и настойчиво, и слова хлещут одно другое. Подумай, Робб. Ренли близок к столице, в его руках армия и богатства Тиррелов. Подумай, Робб. Станнис следующий в очереди после Роберта Баратеона, и у него есть дочь. Подумай, Робб. Серсея и Джоффри ждут поклона в столице, обманем их. Подумай, Робб. Введем войска под видом помощи лорду Хостеру, не объявляя войны короне. Отвлечем внимание от столицы, пошлем переодетых воинов и найдем способ перехватить отца. Потребуй письмо, написанное его рукой. Потребуй увидеть его. Будь хитрее. Проворнее, изощреннее, перестань считать себя героем баллады. Каждое из слов достойно отдельной мозоли на языке, но тогда она не сможет попытаться в очередной раз, когда вновь проснётся посреди ночи и перед глазами встанет смерть. — Я — волк, не гиена. «Ты — человек, Робб!» — хочется крикнуть Линн. А ей каждую ночь снится все то, что можно сделать с человеком. Люди — хрупки. Их лица можно растолочь камнем в кровавую кашицу с комками костей, их глотки легко пробивают стрелы, глаза их можно выколоть, а кожу — срезать, чтобы обнажить непрочные сплетения мышц и связок. Шея Робба не защищена и соблазнительно обласкана тусклым светом. Линн на долю мгновения хочется прокричать ему в лицо обо всём, что она видела. А лучше написать, наконец, жениху и попросить показать на чьем-нибудь примере. Может быть, тогда Робб хотя бы постарается понять? Её маковые сны полны криков, темноты и страха. Волчьи — погони и крови. Что видит во снах Робб? Линн хочет залезть к нему в голову и перетряхнуть там всё. — Эти трюки не для северян. Мы выбрали войну, никто не повернет обратно. Ты не понимаешь, что… — Это ты не понимаешь, братец. Тот кусок тебе мал, и этот нехорош! Ты не… — Её собственные жилы начинают дрожать, когда тело разом вспоминает всё. Она не успевает подумать, как выпаливает: — Ты не знаешь, что это за люди! Взгляд Робба меняется разом. Он даже не подозревает, какой землисто-мертвой кажется его кожа сквозь ненавистную пелену слез. Линн скребет обтянутыми перчаткой пальцами по столу. Она смотрит на брата широко распахнутыми глазами и давится словами. — Не знаю? Тогда расскажи мне. — Она слишком поздно видит, что ладонь Робба движется к её руке. Впервые за последние дни, полные брани и отчаянных криков Рикона, когда он отказывается есть, глаза брата не выглядят ни отчуждёнными, ни настороженными. — Что там было на самом деле? Я не верю, что… От прикосновения даже сквозь перчатку пропаливает насквозь: Линн дергается, едва не с криком пряча кисть, и Робб не выдерживает, как и положено волку: — Посмотри на себя! — Его губы дёргаются почти брезгливо, новоявленному лорду Винтерфелла чужие слабости не по душе. — Ты ходишь по замку, как призрак! Держишь эти странные обиды, никому доброго слова не скажешь. Я делаю всё, чтобы освободить отца и отстоять честь северян — ты перечишь мне на совете. Я стараюсь удержать лордов в узде, но как мне покинуть Винтерфелл, памятуя, что… Она неучтиво перебивает: — Сколько человек ты оставишь в Винтерфелле? Прежние слова Робба — подбитые стрелами птицы, и Линн старается не думать о них, не сейчас. Потом, ночью, когда нужно будет придумывать новый план. — Двести. — С вызовом отвечает брат. — Двести? Всего лишь двести? — Она самой себе кажется взвившейся из листьев гремучей змеёй. — Русе Болтон оставляет шестьсот! И в его замке нет маленьких наследников. Оставь больше людей, Робб — тогда у нас будет сила, чтобы отразить… — И чьё нападение ты собираешь отражать под стенами Винтерфелла, Линн? Его ноздри раздуваются раздражённо, и он смотрит, как готовый кинуться лютоволк. — Не знаю! Может, наших друзей с Железных Островов? — Она почти задыхается от возмущения, всякое спокойствие — последствие регулярного употребления макового молока — оставляет Линн наедине с бессильной злостью. Приковать бы Робба, чтобы никуда не уходил. — Их наследник меня уже предал, а ты, братец, видно ждёшь своей очереди! Невесёлые мысли отражаются в горящем голубым пламенем взгляде. Рука Линн скользит восточнее Винтерфелла, пока указательный палец не ложится на крестообразную фигурку, и страх отторжения свивается в груди. То, что она скажет сейчас — единственное, с чем она ещё не примирилась. — Или обратить взгляд на соседей? — Голова кружится. Срочно нужен глоток. — В последнее время в Винтерфелле много слышно о Королях Зимы… Как ты думаешь, о Красных Королях в Дредфорте вспоминают так же часто? Намёк виснет над столом, понятный без уточнений: эхо закостенелой, давней вражды будто бы доносится из-под каменных плит. Линн уверена, что Робб видит и то, что спрятано за этим намёком. Она спешит продолжить: — Русе Болтон — вассал, а не союзник. — Она убедительно понижает голос. — Но если бы у тебя была хотя бы одна свободная, подходящего возраста сестра, ты мог бы… Её речь, продуманная долгими ночами, собранная по кусочкам, сшитая долгим ожиданием и терпеливой покорностью, оказывается прервана: — Иди к себе, Линн. — Просто и безыскусно. Наверняка Робб не отрабатывал ни интонацию, ни движение, ни взгляд. Он был рождён, чтобы править и затыкать несогласным рты — теперь это ясно, как никогда. — Ты должна быть помощью, но помощи я не вижу. Как оставить тебе Винтерфелл? Если при первой же возможности ты… Он продолжает, а Линн вновь заставляет себя думать только о том, как бы уговорить Рикона поесть, о том, какой порядок они заведут, и откуда бы взять поболе денег для Севера. Она выбирает не слышать слов брата. Перебирает подол гладкими от шелка пальцами. Разглядывает фигурки на карте, чувствуя, как перехватывает что-то в горле: она всё ещё человек, не волчица. И вены у неё под нижней челюстью бьются часто и ощутимо — на мгновение Линн хочется, чтобы кто-нибудь перерезал этот поток. Ком обиды так велик, что проглотить его удаётся не сразу. Она знает, что всё растворится без следа в очередное утро, когда липкий от страха сон оборвётся, освобождая место яви, неотвратимой и пугающей. До следующего глотка из узорной чаши: подслащённое мёдом, маковое молоко не так противно пить. *** Невозмутимое спокойствие облезало с неё, как фальшивая позолота с туфель из лавки башмачника, а обязанности ложились на спину неподъёмными булыжниками. Цвет неба казался похожим на ледяную сталь клинка, а камни винтерфелльских стен — оттенком один в один, как щёки статуй в крипте. Трава поблекла и истопталась. Всякий доносившийся звук полнился тревогой да дурным предзнаменованием. И как далеко показалось всё, что было! Король Роберт, распутная королева, принц Джоффри, даже проклятая погоня и он — всё точно осталось в иной жизни, окончившейся резко и непонятно, как плохой ярмарочный спектакль. Она прикрыла глаза, на которых ветер упорно выжигал слёзы, жадный до чужих страданий. Серсея Ланнистер обманула. Её письмо, пропитанное надеждой, какую Линн сама впечатала в каждую букву, адресованное ей одной, это представление для единственного зрителя, оказалось ложью. Линн с отвращением вспомнила, как едва не рассмеялась тогда, как чуть не выронила пергамент из пальцев: получилось. Тихая улыбка мейстера Лювина. Непонимающий, но обнадёженный взгляд Брана. Её слова Рикону на ночь, полные обещаний. Теперь Линн замерла на винтерфелльской стене с тяжёлым, как камень, сердцем. Другое письмо мяли её пальцы, и не было ни одной буквы, которая не вопила бы о крахе. Как жутко. Она сама стала частью той тишины, что предшествует буре. Маковое молоко позволило Линн не биться головой о землю, не драть на себе волосы и не лить слёз — она сжимала зубы, глядя на вершины гор вдалеке. Как жутко. Как страшно, что Винтерфелл не рухнул с его смертью, не рассыпался на камни, что солнце не разорвалось в небе, попытавшись взглянуть на землю, на которую не ступит нога Неда Старка! Его голос теперь смешался с голосами других мертвых Старков, превратившихся в землю, и сам он вскоре станет землёй. Линн мотнула головой. В груди копился вой. «Это несправедливо, — выдавит она потом мейстеру Лювину, задыхаясь и дрожа от боли, — это невозможно!» «К сожалению, одно другому не мешает», — утерев под левым глазом, возразит он ей. Горе заглядывало в винтерфелльские окна, жадно всматривалось в лица, ловило слёзы железными когтями и смеялось над гримасами ужаса. Немея ночью от парализующего страха, Линн наблюдала, как оно наклоняется над ней, и не могла ни вскрикнуть, ни убежать. Теперь оно стояло рядом, дышало в ухо и заглядывало через плечо, вчитываясь в текст. Слёзы поднялись к горлу истерикой, да там и остались. Никто ещё не знал. Даже Лювин. Даже Родрик Кассель. Линн чувствовала, будто прямо в этот момент ей наносили глубокую кровоточащую рану, неспеша, растягивая боль — это львиные когти достали до Севера и ковырялись в горячем, блестящем мясе. Что-то забилось внутри, во всём теле. Конец, которого она так ждала, настал. Больше ничего не будет. Отец не дожил до зимы, нагрянувшей с его гибелью в Винтерфелл. На негнущихся ногах Линн спускалась с крепостной стены, не чувствуя ни ветра, ни прохлады. Придёт весна, но Эддарда Старка больше не будет. Никогда не будет. Никогда — самое страшное слово. С каждым шагом булыжник в груди тяжелел, оттягивая сосуды, грозя вырваться вон с громким шлепком. Носить его в себе было тяжело. Как сказать братьям? Линн свернула ненавистное письмо трубочкой и засунула в рукав. Сойдя во двор, по которому неторопливо двигались люди, теперь казавшиеся похожими на глупых, пустых кукол, Линн увидела знакомый силуэт. То, что Винтерфелл не разорвался на куски — ошибка, какая-то страшная ошибка. От комка, вставшего в глотке, слюна во рту стала горькой и вязкой. Ладони горели огнем под перчатками, когда Линн шла вслед своей служанке. Она не будет, как псарь, дёргающий за цепь так, что та ломает позвонки; и она не будет тем, кто, чувствуя, что тонет, старается захватить с собою на дно другого. Линн отчего-то была уверена, что к ночи всё рассыпется прахом. Она мается и скучает, скучает и мается, глядя в решётчатое окно: Линн не помнила жизни без братьев и сестёр, а теперь вдруг брошена в неё, как в холодную воду, и все говорят, что плыть легко и весело, а она не умеет. Всё здесь чужое, хотя и цветастое до ряби. Девочка ведёт пальцем по резному подлокотнику и ёжится. Где-то далеко на Севере, в винтерфелльской зале, её братья и сёстры хохочут, весело бранятся и корчат друг другу рожицы. А она здесь. Тухнет под солнцем. От короткого стука в дверь Линн подскакивает, пряча руки за спиной, но высокая фигура деда не появляется в дверях — ей приходится опустить взгляд ниже, и от удивления губы приоткрываются. Девочка. Золотистая, сияющая и такая бледная, что страшно, не упадёт ли она сейчас без чувств. — Э… Миледи, — торопливо бормочет та, неумело сложив руки перед собой. — Я Айлин, дочь Арктора, мне приказано служить вам. Служить? Волнуясь, Линн всё-таки не может не улыбаться от мгновенного оживления: не старая матрона, не снисходительная женщина и даже не молодая девица в разгаре цветения, — такая же девочка, как она сама. — Хорошо! — Весело щебечет она и чувствует в себе страшное, огромное, как солнце, желание подружиться — у неё никогда прежде не было подруг, только сёстры. — Я буду хорошей, и никогда тебя не обижу!.. Казалось, под ногами хрустели чьи-то хребты и тянулись вслед выдранные жилы. Все они, летние весёлые дети, теперь оказались брошены даже не на перепутье, не на дороге — в какой-то страшной пустоши. Поднимаясь за Айлин по лестнице, Линн чувствовала немыслимую борьбу чувств внутри. «Ненавижу тебя». «Предательница». Стены давили, и казалось, точно они вот-вот камнями осыпятся ей на голову, чтобы похоронить под собой. Отец мертв. Слова вращались в ней, мялись и распирали изнутри: разве могло так быть? «Ты сама знаешь, что могло, — безжалостно твердил внутренний голос, — если плохое может случиться, оно произойдет. Жди теперь, когда черёд Робба наста…» Она впилась ногтями в ладонь с недавним порезом, не дав самой себе закончить. Это невозможно. Это… несправедливо, в конце концов. Дрожь ужаса и горечи мучила шею. Линн выждала немного, прежде чем повернуть в сторону комнат для прислуги, и подошла ровно в тот момент, когда дверь почти закрылась. Айлин была одна. Сквозь небольшую щель Линн наблюдала, как служанка, кривя рот, торопливо дергала шнуровку спереди, чтобы стащить перепачкавшееся платье, как запрокидывала голову от нетерпения, как задняя часть нижнего платья чуть съехала, открыв ужасное: белую, нежную кожу иссекли следы плети, невыносимо багряные и толстые. Необратимо уродливые, они были похожи на вечное клеймо. Вот, что она сделала с ней. Отвращение к самой себе вонзилось в душу ещё одной глубокой занозой. Айлин перешагнула через съехавшее по ногам платье и отбросила его в сторону, чтобы метнуться к сундуку — крышка откинулась со скрипом — стала рыться в нём, ища новое. Были ли там риверранские платья? Расшитые, нарядные и лёгкие? В войну таких не носят. Ладони под перчатками вспотели: не выдержав, Линн стащила их, и вмиг почувствовала себя омерзительно нагой. «Не смей трогать меня!» Айлин подскочила — золотистые локоны скользнули по обеим сторонам лица. В этой белой сорочке с узорчатым вырезом она всё ещё была похожа на прекрасную речную деву. — Ты можешь уехать. Умирают ли речные девы вдали от воды, подобно рыбам? — Я… — Розовые губы Айлин едва двинулись, вытолкнув слово. Шея её напряглась, а плечи приподнялись. — Но… Разве… Две узкие, застеленные лоскутными одеялами кровати пустовали, из-под каждой сиротливо торчала пушистая шкурка, призванная греть ноги, а занесённые с башмаками травинки и мелкий сор виднелись то тут, то там. Через узкие окна пробивался серый цвет. Он не делал волосы Айлин похожими на золото, только на скисшее сено. — Я сказала, ты можешь уехать. — Твердо повторила Линн. Она чувствовала, что глаза её, вопреки её воле, говорили совсем о другом. — В Риверран, куда захочешь. На Юг. В тепло. От мгновенной боли, сжавшей сердце в кулаке, Линн подумала, что лучше до тла прожечь себе ладонь, но не продолжать. Перчатки в пальцах стали мокрыми, а в животе свернулся крепкий, склизкий и холодный узел, от которого дрожь поползла в конечности и подобралась к самому лицу — будто крохотные жучки пробежали по коже. И разом ужалили, впрыснув яд. — Жуткая жара, — в щёку Линн тычутся жёсткие травинки, под ухо поёт цикада, а Айлин похожа на золотую истуканшу, светящуюся от солнца. Тени мелких листочков скачут по её лицу, как чёрные бабочки. Служанка нисколько не заботится изяществом, когда с блаженным стоном падает рядом со своей леди: юбка её задирается, а солнце ластится к оголённым щиколоткам, как котёнок. — Ненадолго, мейстер Виман говорит, дня через три спадёт. Что пишут? Приставив ладонь надо лбом, Линн щурится, глядит наверх: над ними переплетаются в танце зелёные, пушистые от солнца ветви, а пронизанные светом листья едва слышно трепещут от неуловимого ветерка. Что пишут? Письмо, зажатое в пальцах, уже успело повлажнеть. — Мама говорит, пришла пора возвращаться. — Долгожданные слова вдруг горчат на языке. Полная неясного разочарования, Линн думает, что они стали неудобными и чужими, когда произносит их. — Все соскучились, и Винтерфелл ждет… По нежному лицу Айлин мягко скользят лучи, но она хмурится, дёргая травинки совсем рядом с рукой Линн. Красивая! Как первый весенний день или как блеск журчащего ручейка. «Она похожа на прекрасную речную деву». — Я думала, ты останешься в Риверране. — Вдруг тихо произносит Айлин. Зрачки в её чудесных серых глазах сужаются до точек. — Ведь ты хотела замуж за молодого Блэквуда? Хотела ли? Не отводя взгляда от подруги, Линн кисло кривит губы: Бринден был веселым, как рассвет в праздничный день, и непостоянным, как северное лето. — Мне, — она напрягается, чтобы выбрать слова, — было жаль обидеть лорда Бриндена отказом. — Таких, как лорд Бринден Блэквуд, стоит бы иногда обидеть. Жаркий день морит с нещадной силой, так что желание расспросить о значении сказанного тухнет, не успев разгореться. Когда-то в похожий день Линн ужасно обгорела, заснув с незадернутыми завесями, и лицо покрылось розовыми пятнами — как же стыдно было выйти к милорду Хостеру! Мейстер Виман нынешним утром сказал, что у дедушки «большое содержание желчной жидкости в теле», поэтому он не мог спуститься к ней. Линн не замечает, как мнёт пальцами несчастный листочек вместе с крохотной гусеницей. — И когда ты уедешь, леди Старк? — Почему-то голос Айлин дрожит от напряжения, а сама она садится. Спина её идеально ровная. — Впору собирать вещи? — М-м… — Линн лениво приоткрывает глаза, чтобы только бросить взгляд на письмо, в котором буквы от её хватки размазались по краям. — Не написано. Думаю, мы отправимся в путь в этом месяце или следующем, и… Ты могла бы поехать со мной. Молчание падает резко, когда Айлин вдруг отворачивается, подтянув ноги к груди; мысль, что они поедут вместе, заставляет Линн умилённо улыбаться и поджимать пальцы на ногах. — Почему нет? — Резво спрашивает она, подсев рядом и подтолкнув горячий служанкин бок. Лучи щекочут её выгоревшие до золотистого ресницы. — Твой отец давно мёртв, ему уже всё равно. У матери много работы из замка, сдаётся, она этим довольна! А Жесси… Жесси рожает детей своему мужу-конюху, разве не так? Поедем, Айлин! В Винтерфелле… — Все станут считать меня служанкой. Глаза Айлин влажно сверкают, красивые, как никогда: — Мы думали, лорд Талли переменится в своем решении, а годы идут… Только я всё ещё жду. — По розовой от загара щеке скользит бесцветная капля, и от жалости у Линн сводит грудь. — Когда меня приставили к тебе, я решила, что это первый шаг — что потом!.. Тихий голос её совсем глохнет, только плечи начинают дрожать от плача — Линн мягко ведёт по ним ладонью, гладит пшенично-светлые волосы, ставшие от жара почти белыми на макушке. В ней вьётся неясное чувство вины. Сопричастности. — Никто не понимает, как это унизительно. Смотреть со стороны на то, что прежде было твоим. — Когда Айлин поднимает голову, её взгляд пустой, как у выбросившейся на брег рыбины. — Я не смогу быть женой конюха, как моя сестра. Она редко говорит так серьёзно, как теперь, поэтому Линн немеет, глядит напряжённо на короткие белёсые завитки на затылке, прилипшие к повлажневшей коже. Не понимает, что сказать в ответ. И говорит, не успев толком подумать: — Но ведь и женой лорда ты быть не сможешь. Айлин вдруг вскакивает с места, кривится и вспыхивает: — Мир не делится на лордов и конюхов! Быть может, на Севере это так, но не во всей земле. Что она имеет ввиду? Лёгкий ветерок, забавящийся с листьями, не даёт ни единой подсказки. Леди не должна интересоваться личными делами слуг, вспоминаются Линн уроки местной септы Марон — куда более смущающие и подробные, чем винтерфелльские. И леди не должна упрашивать и уговаривать — на то есть повеления. Но должна ли она повелевать в таком случае? Не зная наверняка, Линн всё-таки произносит (слова валятся из неё, точно яблоки из переполненной корзины): — Зато во всей земле есть люди, что отдают приказы и те, кто их исполняет. Я хочу, чтобы ты поехала со мной. Я попрошу лорда Талли. Нет. Нет, неправильно! Она чувствует, как змея раздора шипит меж травинок, дует щёки и готовится выпустить под нежную кожу яд; едва ли хоть одна септа сможет подсказать уместные слова. — Как изволите, леди Старк. — В лице Айлин уязвлённость. Она стремительно разворачивается, а мысли в голове Линн крутятся, мешаются, и она в последний момент хватает подругу за руку, горячо и искренне выпалив: — Я люблю тебя, и я… Мне будет жаль, если ты не поедешь! Протестующе мотнув головой, Айлин сделала шаг и тут же остановилась так резко, что Линн захотелось вскрикнуть. Собственные ноги, казалось, превратились в неподъёмные камни. Весть о бесславной кончине отца стала ударом таким жестоким, что он не оказался смертелен: ей хотелось совершенно добить себя. Теон вырвался, и в душе нашлась радость для него. Пускай Айлин летит тоже — Линн никогда не любила заточённых в клетки снегирей, которых держали для забавы да учили насвистывать глупые песенки. Служанка беззвучно открывала и закрывала рот, а по щеке её неровно скользила прозрачная слеза. Линн тяжело сглотнула, униженная собственной неспособностью разрыдаться. «Лорд Эддард Старк, Хранитель Севера и десница короля Роберта Баратеона, был казнён по обвинению в государственной измене». Эти несуразные слова хотелось прокричать каждому в лицо, встряхнуть за плечи и спросить: заслуженно ли? Но, собрав волю в кулак, Линн сумела произнести другие: — Я привезла тебя сюда. — Она не смотрела Айлин в глаза и старательно игнорировала ломкость собственного голоса. — Я тебя отпускаю. Досконально изучив высохшие комки грязи, она подняла тяжёлый взгляд. «Приказ Его Величества был исполнен сиром Илином Пейном». Теперь Линн старалась впечатать в память лицо Айлин, как клеймо впечатывают в воск. Слепка будет достаточно. Служанка сделала неровный шаг, как будто они вновь стали девочками, не понимавшими, с какой стороны подступиться друг к другу, и Линн чувствовала, что фарфоровая маска у неё на лице покрывалась трещинами как тогда, с Теоном. Изогнув тонкие светлые брови, Айлин разбито прошептала: — Можно?.. Потом Линн будет думать, что они бросились на шею друг другу ещё до того, как кончился рваный кивок. Слёзы встали в горле непроглоченной костью, больно расцарапали изнутри да оставили кровоточащую рану — рана эта саднила, когда мягкий аромат медуницы наполнил нос и рот. Дыша глубоко до боли, слушая размытые от слёз объяснения Айлин, заверения и глупые летние клятвы, упираясь подбородком в её подрагивавшее узкое плечо и чувствуя тепло тела и влажное дыхание на своей щеке, запутавшаяся в самой себе, точно в рыболовной сети, Линн впервые за долгие месяцы не чувствовала себя одинокой. Как ужасно, что отцу пришлось для этого умереть. Горе мерзко улыбалось, поджидая у двери, вернее лютоволка, опаснее наточенного ножа, и отсчитывало дни. *** Тёмно-синее небо в нескольких местах сгустилось, чтобы превратиться в птичьи силуэты; страждущие, несущие с собой запах отчаяния и горчащий на языке привкус безнадёжности, никак не расходились. Холодной волной прибитый к берегу сор, они глазели по сторонам да прикрывали руками кривозубые крестьянские рты. И такие они были потерянные и жалкие, что в душе самого милосердного, радушного человека волей-неволей, а зародится снисходительное презрение. «Беспомощные, как слепые котята, — неизбежно подумает он тогда, — я-то знаю, что делать с вашими бестолковыми жизнями». Пострадавшие от войны, пострадавшие от голода, пострадавшие от холодных ночей. Смерть уже отметила их лица своей печатью, пообещав обязательно наведаться когда-нибудь позднее, а пока люди мялись в зале, теснились за выставленными широкими, длинными столами, и слышался непрерывный стук ложек о днища тарелок с похлёбкой. Крепкий запах лука, разваренной репы и рыбы грозил навечно пристать к волосам и одежде. Даже белые знамёна, казались, пожелтели из-за него. Причмокивали губы, руки смачивали куски хлеба в остатках похлёбки, глаза начинали смотреть смелей, а спины по-немногу выпрямлялись. Один за другим люди подходили к лорду Винтерфелла молить о помощи: одни просились работать в замок, другие жаловались на воспрявших духом разбойников, третьи волновались об урожаях. Вскоре Линн перестала различать их. Глядя куда-то поверх сальных голов, она напряженно вслушивалась в сбивчивую речь, пытаясь разобрать слова в невнятном присвистывании, заикании и шипении. Винтерфелл не рухнул. Более того, никто не погиб от тоски. Письма Робба, молчаливые ужины с Браном и Риконом, полные сожаления и извращенного понимания взгляды мейстера Лювина складывались в страшную мозаику дней, недель, месяцев. Резчик наносил звонкие удары по камню, и тот превращался в лицо. Из Королевской Гавани так и не прислали ни меч, ни тело, ни даже голову. — …ушёл на войну! А кто работать будет? Нам жить не на что! Чем кормить детей? А стариков куда девать?.. — Бедно одетая полноватая женщина потрясала руками, указывая на двух грязных всклокоченных детей по обе стороны от себя. Она так громко и страстно выговаривала согласные, что Линн была уверена — изо рта у неё при особом усердии брызгала слюна. Дети на фоне матери смотрелись ещё более убого, чем могли бы, шныряя голодными глазами по залу. — Надо дать ей работу в замке или на полях, где собирают урожай. — Устало выдохнув, Линн наклонилась к Брану: едва ли даже мейстер Лювин по другую руку от юного северного лорда мог расслышать её голос. — Можно отправить в Белую Гавань, но лучше оставить здесь. Детей пристроить помощниками кожевнику или на кухню. — Мы… мы дадим тебе работу в замке, а твои дети станут помогать на кухне. До возвращения твоего мужа ты останешься здесь, и… и не будешь нуждаться. Противный запах горячей похлёбки для бедняков, какую она велела подавать каждую неделю, раздражал ноздри, а платье из плотной грубой шерсти — в пример другим северным леди — кололось у ключиц так, что кожа нестерпимо чесалась. В висках Линн начала скручиваться назойливая боль. Полноватая женщина, покраснев рябым лицом, залепетала благодарности, неловко отходя спиной назад да отвешивая короткие поклоны. Детишки её заторможенно закивали, пуча громадные блестящие глаза. — Дальше. Робб позволял ей втихомолку править Винтерфеллом, Линн позволяла Его Величеству не думать о расходах, дани и настроениях в его земле. «Сука, — слышалось иногда со стороны, — не сердце — скала. Слезы не проронит». И это было о ней! Научившейся утешать немощных, казнить сеющих раздор, распределять запасы и спокойно принимать гневные вопли. О ней, боявшейся спать ночами, караулившей воронов, молившей всякого известного бога о милости. Вновь трубные голоса мёртвых Старков раздались из-под земли, заунывные и грозные, громыхающие и звенящие, и Линн явственно ощутила терпкое дыхание Горя где-то на своей щеке. Да, оно пристально следило за ними… Разбежавшиеся было мысли собрались обратно так стремительно и резко, что тело бросило в дрожь, а сама Линн встрепенулась, только теперь обратив внимание на взявшего слово мужчину. Воин, должно быть. Ужас стрельнул в сердце. Война, гремевшая столь далеко от тёплого, пропахшего похлёбкой, хлебом и льняным жмыхом зала, вдруг забилась в окна да заглянула прямо в глаза — холодно и прямо. Воин представлял собой убогое зрелище: грязь успела припечься к его щекам, подранные рукава жалко свисали, а во всём лице сквозил такой дикий испуг, что становилось неясно, как все вокруг могли спокойно есть. Что-то вдруг нависло над головой. Линн замерла. Воин не думал даже взглянуть на неё. — …на Торрхенов удел! Милорд, мы не справляемся, мы просим помощи у Винтерфелла… — Вы просите отправить вам воинов? — Она даже не узнала свой голос, так резко он прозвучал. — Так? — И мы отправим! — Воскликнул вдруг Бран, не дожидаясь решения сестры. — Настоящий лорд помогает своим вассалам, и Винтерфелл пошлёт… — Но кто тогда останется в Винтерфелле, милорд? — Невозмутимо протянула Линн, делая при том вид, что увлеченно разглядывала складки на собственных перчатках. — Это не первый набег железнорождённых на наши земли. Простите… храбрый воин, но в Винтерфелле недостаточно людей, чтобы… — Мы должны помочь им! — Оглушительно прозвенел голос Брана, и, точно колоколец, привлёк к себе внимание каждого, кто был в зале. Тогда Линн наклонилась к брату, взяв за плечо, и постаралась говорить мягко, хотя в мальчишечьих глазах горел огонь: «Решение принято, — вот что говорили они, — и ты ничего больше не сделаешь». О, если бы Бран знал, как ловко она научилась обходить такие ловушки! — Им не под силу взять даже замок, Бран. — Доверительно прошептала Линн. «Слушай меня, — внутренне молила она, — не делай этого, только чтобы показать свою удаль». — Послушайте, — обратилась она тогда ко всем, повернувшим головы, мельком переглянувшись с сиром Родриком и мейстером Лювином, — Насколько нам известно, наш король отправил Теона Грейджоя для переговоров с Железными Островами. Им не хватит сил, чтобы взять ваш замок, сир… Воин опустил голову, смутившись простоте своего статуса, и что-то заблеял. В тонкой улыбке сира Родрика была странная тишина, когда Бран твёрдо произнёс: — Мои поданные просят меня о помощи, и я помогу. — Две скрученные на бороде косицы одобрительно затряслись. — Я приказываю отправить половину войска. Бедняки одобрительно зашумели, полные благодарности к новому благодетелю, а два взволнованных взгляда нашли друг друга: Линн с мольбой смотрела на мейстера Лювина, но только цепь на его шее звякнула ей в ответ. Он покачал головой. Бросив взгляд на карту да найдя там Торрхенов Удел, Линн не смогла отделаться от вспыхнувшего чувства тревоги, ударившего по вискам. Наверное, ей стоило пить меньше макового молока. *** Линн знала, что небо давно обуглилось и лило бесплодные слёзы, щедро одаривая подмёрзшую землю влагой. Капли со сводов винтерфелльской крипты уныло и глухо капали вниз, зависали на концах мечей в руках мёртвых лордов-гигантов, а одна понуро проскользила по носу каменной Лианны. Невесёлая компания, насквозь пропахшая сыростью, гнилью и мокротой. Даже жёлтое пламя свечей, показывающее скользящий по стенам голубоватый мох, казалось холодным. Уже вымокшая под дождём, Линн прислонилась лбом к ноге деда Рикарда, чувствуя, что была такой же ледяной, как этот гранит. Бран и Рикон уже спали. Дрея свернулась на её кровати, перед тем старательно вымытая заботливой Айлин, которая, по всей видимости, решила наверстать упущенное в двойном размере. Сквозь толстые слои гранита, земли и воздуха донёсся глухой шум, но потерявшая бдительность Линн обратила на него не больше внимания, чем на очередную каплю, сорвавшуюся с щеки Лианны. Обречённая плакать даже после смерти. Разрознённые мысли появлялись в голове одна за другой, образы загорались и тут же гасли. Король Севера. Для него сделали корону вроде той, какую описывали в книгах, так сообщала мать. Молодой Волк. Достойный наследник. Линн едва ли чувствовала себя достойной, когда спрашивала у мейстера Лювина, можно ли найти лазейку в законе о рабовладении на Севере, чтобы послать военнопленных на добычу железных руд или на полевые работы. Она знала, что Робб завёл переписку с Ренли. Что пообещал Уолдеру Фрею. Что одна его победа следует за другой, вот только конца войны не видать. Линн не хотела признавать, что давно уже перестала понимать смысл этой бойни. Дезертиры. Поруганные женщины. Сироты. С ними ей приходилось иметь дело, не Его Величеству. Камень колена лорда Рикарда немного нагрелся от её щеки. Шум наверху вдруг стал похожим на бурю, и Линн встрепенулась: если буря, надо отдать приказы, и… — Миледи! — Возглас испуганно отбился о стены десяток раз. — Леди Линн! Она вскочила на ноги, занемевшие от неподвижности и холода, и поторопилась подойти ближе: гнусавое хихиканье Горя обожгло затылок. — Леди Линн! — Крик повторился, пронзительный и страшный. Ужас стиснул сердце, когда Линн схватила со стены факел: тьма лишь немного расступалась перед светом, слепя глаза. Шум сверху больше не казался бурей. «Чьё нападение ты хочешь отражать под стенами Винтерфелла?» Самая страшная догадка металась внутри взбесившейся птицей. — Айлин? — Выкрикнула Линн. Наверху лестницы послышалась возня, испуганное женское оханье и чей-то глухой рык. — Айлин! Внизу живота ухнуло, гул крови страшно заложил уши, и Линн онемела, выпустив факел из бессильной руки — он упал, глухо ударившись о холодный гранит крипты. Она застыла, вперившись в темноту, заметавшуюся тенями и пугающими звуками, а в голове под глушащий аккомпанемент ударов проносились красочные картинки погони. Мужские крики. Беспомощность. Вес чужого тела. Обливаясь холодным потом, Линн повернула к лестнице: по ступеням кривились тени, а звуки борьбы посылали дрожь по предплечьям. На одно короткое мгновение она подумала, что всё было сном — одним из тех правдоподобных, жутких снов. — Айлин? — В этот раз прошептала Линн. Она поднялась на одну ступень, чтобы увидеть ноги служанки в промокших туфельках, край испачканной юбки и мужские сапоги. Раздался отчаянный визг. Неровно ступив вперёд, Айлин выгнулась под ударом сверху, как рыба на раскалённом камне — широкое лезвие топора безжалостно опустилось вдоль девичьего пробора, так, что кровь брызнула веером, а в стороны полетели розовато-красные ошмётки. Глаза распахнулись и вспыхнули, чтобы погаснуть спустя короткий миг. Безжизненными крылами руки взметнулись вверх. Своего вопля Линн не услышала.