Волчьи ямы

      Стоило дверной двери грохнуть об косяк, как в с обратной стороны в неё тут же ударился женский надрывный плач - бастард, и без того пребывавший в дурном настроении, совершенно взбесился. Секундное удовлетворение враз улетучилось, будто его и не было.       — Прошу, миледи! — Широко улыбаясь, Рамси распахнул перед женой двери.       Он прищурился, тщательно отслеживая реакцию, но увиденное отнюдь не радовало и едва ли могло повеселить: её хорошенькое личико вдруг болезненно исказилось, не отразив ни капли благодарности, а глаза испуганно забегали.       — Это что, покои леди Бетани?       — Ц! И как ты угадала? — Плотоядно окслабившись, Рамси подтолкнул Эстерлин меж лопаток - та чуть не запнулась о собственную юбку. Какая очаровательная неловкость... — Раздевайся.       — Н-но…       — Какое такое "но"? — С издёвкой протянул Рамси и медленным, нарочито ленивым шагом подошёл ближе. Он увидел раздражение в её глазах - оно вспыхнуло и погасло, затаившись под тёмным, лихорадочным страхом. — Здесь больше нет никаких "но". Это ведь наша спальня, дорогая... Здесь есть только "да, милорд" и "конечно, милорд". Это понятно?       Рамси стёр указательным пальцем слезу с побледневшей холодной, как лёд, щеки и наигранно надул губы. Раздражение разливалось по венам, раздражение и гнев, от которого уголки рта дёрнулись.       — Всё? Поплакала? А теперь снимай это тряпьё…       Нынче леди Эстерлин точно брала пример со своего дружка, изворачивавшегося на болтонском кресте — Рамси даже как-то предложил ей поменяться с приятелем местами, коль уж так хочется страдать! Небось под братцем Домериком она бы так не рыдала…       Теон Грейджой орал под ножами и свёрлами, бился в судорогах и дёргался всем телом от боли, похожий на ужа на раскалённой плите, но нужного Рамси не рассказывал. Он ненавидел всех Старков. Он завидовал Роббу Старку и самовольно решил захватить Винтерфелл. Он и его сестру тоже… ненавидел. Рамси узнал, что его драгоценная жена успела потрепать Грейджою нервы — впрочем, сомневаться в этой её способности не приходилось — и что младшие старчата мертвы… Главного не узнал. А леди Эстерлин, беря пример с своего извивающегося на кресте друга, хотя и заливалась соплями и слезами, больше ни одного лишнего слова Рамси не сказала. Надменная сучка.       От быстрого шага свет факелов подрагивал да бросал неверные рыжеватые блики на камни стен. Спустившись в подземелья да дойдя до нужной двери из-под которой слышалась глухая возня, Рамси разъярённо выдохнул да провёл ладонью по лицу, сменяя личину: нынче он выбьет из Грейджоя всё, чего ему захочется…       — Тш-ш-ш… Тихо! Я… Она заставила меня! Ты сам знаешь: это страшная женщина… Тебе нужно бежать, лорд Теон! Сейчас!..       ***       Выпавший за пару морозных ночей снег вскоре растаял, пустив крохотные ручейки, промывавшие светлые ледяные колеи в конском навозе и соломенной подстилке во дворе, блестящие, как сахарный сироп — это осень, танцуя по земле, убрала лёгкую ногу от Дредфорта. Вайолет шагала по потемневшему двору, слегка покачивая бёдрами. С конюшен слышалось тихое ржание, от которого становилось даже по-свойски тепло, только с псарни ныне каждую ночь — вот уже пятую — тянулось страшное, заунывное стенание. Под глазами псаря появились глубокие синяки, и сам он всё чаще ворчал, что завтра же прирежет волка, если тот не заткнётся.       Вот снова. Скулёж становился то тише, то громче. Вайолет видела лютоволчицу вблизи только раз, успев с содроганием рассмотреть шрам вместо левого глаза, зато хозяйку её — каждый день, по утрам. Она казалась такой хорошенькой, когда только въехала в ворота! Настоящей красавицей… А теперь бабы судачили, мол, бастард мучает свою жену так, что та и встать-то не может, и оттого она скоро превратится в скорбную старуху; нельзя было сказать, чтобы толки далёко ушли от истины.       Вайолет давеча даже решилась сходить к Уолкану, так не понравились ей глаза миледи, запавшие и тёмные — пустыми они всё-таки не были. Не были и живыми. Но когда служанка принесла на серебряном подносе макового молока — мейстер глубоко вздохнул, потянувшись за ним, а руки его двигались тяжело и медленно — миледи вдруг рассвирепела. Она вскочила с постели и так ударила рукой по чаше, что та несколько раз кувыркнулась в воздухе, пока падала, а брызги попали Вайолет и в лицо, и на рукав, и на подол. «Я не выпью ни капли этой дряни!» — прорычала леди Эстерлин. Глаза у неё при этом гневно сверкнули. Но волчица показала клыки, чтобы тут же вновь прижать уши — это миледи, выразив жесткую волю, вмиг опять сменилась в лице, ещё более поблекшем от уныния. По крайней мере, тогда Вайолет увидела, чем миледи могла так понравиться бастарду, что тот по возвращении из Винтерфелла ещё с месяц брезговал и Мирандой, и ею самой. Да, это походило на правду больше…       Теперича Миранда цвела и пахла… Псарница молола языком, не затыкаясь, пуская грязные, отвратительные сплетни о своей новой сопернице, хмелея от молчания в ответ да временной вседозволенности.       — Про серого речь, а серый — навстречь, — Вайолет закатила глаза. Любовница Рамси Болтона шла ей навстречу, довольно задирая голову; на щеках Миранды горел румянец.       — Вайолет! — Едко улыбнулась она. — Ещё не пора идти подтирать сопли?       Солнце, едва поднявшись немногим выше зубчатых стен, потерялось в белом мареве, потускнело и слилось с серостью облаков. Достаточно и того, что не было больше мороза.       — Чтоб тебе на лестнице споткнуться… — Пробормотала Вайолет. Она, хотя и собиралась было двинуть былую соперницу плечом — благо, эту худосочную и ветер снесёт — но задним умом понимала: Миранда так просто не выпустит. И впрямь. Псарница, премерзко улыбаясь, схватила Вайолет за локоть. Коршуница с вострыми глазищами.       — А что? — Они неторопливо пошли по двору бок о бок, намеренно не попадая друг другу в ногу. Конюх Дик, начищавший снятую подкову, сидя на лавке около конюшен, выглянул на женщин Рамси Болтона исподлобья и косо усмехнулся. — Завидно?       — Чему завидовать?       — А помнишь, как ты сказала? — Вихлялась Миранда, задирая нос. Голос её звенел. — Что когда Рамси привезёт свою жену, он вышвырнет меня… «сапогом под зад»? Как видишь…       Ну сказала и сказала! Откуда ж Вайолет было знать, как оно всё станется на самом деле? А происходило нечто, ей непонятное: меж молодыми супругами точно кошка пробежала, и бастард, хотя и смотрел на жену с желанием, но как наказывал ту за что-то. И свежая рана у него на щеке… Уж Миранда поди зализала, как следует! Как же можно было угадать пролёгшую обиду? Миранда разливалась соловьём.       — …он скоро совсем про неё забудет. Она нужна только как племенная кобыла — разжиреет, станет ещё уродливей… Говорят, у неё на самом деле зубы кривые и глаза косят. А ещё говорят, будто она так скучна на простынях, что…       — Никто так не говорит! — Рассмеялась Вайолет. — Это только твой язык мылом не отодрать.       — Не говорят — значит, заговорят. — Сверкнула глазами Миранда, так явно старавшаяся подражать манере Рамси Болтона, что выглядела смешно. — Хочешь, поспорим? Что он скоро наиграется в новую куклу и вернётся ко мне. Или боишься, Вайолет?       И Вайолет уже выдернула руку из хватки и цокнула языком, но… Она оглядела псарницу с ног до головы. К самой Вайолет бастард уже потерял интерес и едва ли примечал в коридорах, проходя мимо, а Миранда уж больно хорохорилась перед нею, оказавшеюся временной игрушкой, в то время как сама умудрялась год за годом удерживаться на плаву. А ведь говорят, на каждую лодчёнку найдётся кораблик побольше… Небось, сладко будет посмотреть, как эта тонкая, крепенькая ладья с железными ободками пойдёт на дно.       — Поспорим.       Загоревшись азартом, Вайолет протянула руку. ***       Вайолет зашла в покои, найдя миледи всё в том же положении: та лежала на постели, на боку. Потемневшие, поблекшие да засалившиеся кудри её растрепались на подушке, пара волосинок налипли к сухим, обескровленным губам. Она лежала с закрытыми глазами и так походила на мёртвую, что становилось страшно: казалось, если тронуть бледную, почти серую кожу, она окажется ледяной и твёрдой на ощупь.       — Миледи, — осторожно позвала Вайолет, не зная, как подступиться.       Женское дыхание было почти бесшумно. Вайолет подошла ближе к постели; теперь её взгляду открылись лиловые кровоподтёки на шее и покрасневшие следы от верёвок на щиколотках и запястьях. Жалко было смотреть, как благоухающий, хотя и неулыбчивый цветок за какую-то неделю превратился в истлевший стебель с парой обглоданных лепестков. Может, псарница в чём-то и права… Счастливая женщина, даже если счастье её странно да вырвано тайком, всегда будет прелестней несчастной соперницы, будь та на самом деле хоть в сотню раз красивей.       — Утро, миледи, — медленно проговорила Вайолет и рискнула подойти ещё ближе. Тогда леди Болтон, не сдвинувшись ни на дюйм, медленно открыла глаза:       — Уйди. — Прохрипела она. — Ты загораживаешь мне свет.       Вайолет мигом отскочила в сторону. Она принялась мять пальцы, придумывая, что бы сказать такого, чтобы хоть немного её растормошить — на это совершенно не было сил смотреть, а от царившего в покоях уныния, какое бывает разве что после чьей-нибудь кончины, всякий боевой настрой пропадал начисто. Не дело ведь! Вайолет было её искренне жаль. Ну что ж поделать, коли бастард не жаловал телячьих нежностей? Хотя и к нему можно было хорошо подладиться — вот, к примеру, как вернётся с нынешней охоты, потому что из леса Рамси приезжал в неизменно приподнятом расположении духа… Светлая мысль озарила Вайолет.       — Миледи, — на свой страх и риск позвала она, заметив, как бледные губы раздражённо изогнулись, — нынче утром милорд уехал на охоту. — Заговорщически закончила служанка.       И стала свидетельницей удивительного, невозможного преображения: лицо миледи враз просветлело, глаза широко распахнулись; когда она нашла Вайолет взглядом, тот непривычно блестел. «Уехал» — беззвучно повторили губы. Миледи медленно поднялась — рука, на которую она оперлась, дрожала в локте — а в вырезе ночного платья, порванном вдоль на месте, где смыкались ленты ворота, показались синеватые следы пальцев. Волосы тяжело скользнули по обе стороны осунувшегося лица. Глаза леди Эстерлин забегали из стороны в сторону, а потом она взволнованно облизнула губы, зубами содрав с нижней корку припёкшейся крови. Под нижними веками женщины проступили синеватые и зелёные венки, а на скуле можно было разглядеть розоватое, припухшее место — немного выше, чем должен быть румянец. «Нет, здесь точно что-то неладно», — про себя подумала Вайолет, уже засомневавшись в том, а верно ли она поступала.       — Надолго? — Голос миледи прозвучал звонче, чем за все дни до этого вместе взятые. Она сверлила лицо служанки пронзительным и пугающе сухим взглядом, глядя в упор, чего никогда прежде не делала. Та скованно пожала плечами, пугаясь того, что решилась сказать. — Давно? — Торопливо спросила миледи тогда.       — Н-нет… Недавно только… Ворота опустили.       Леди Эстерлин быстро-быстро заморгала. Она провела рукой по лицу, отбросила волосы со лба, и впервые на памяти Вайолет стала говорить не сдавленно и не отрывисто:       — Тогда я хочу ванну. Потом заплети меня и найди платье в сундуке с узором из квадратов с лютоволками. Живо. — Видя нерасторопность служанки, ошарашенной тем, какое воздействие оказала простая весть, леди Эстерлин добавила железным, не терпящим возражений тоном:       — Не то я перегрызу тебе глотку. ***              Крики Теона… День ото дня они становились надрывнее, и, чем громче вопил железнорождённый, тем злее приходил к жене бастард. Но в одном он просчитался: никто не мог ненавидеть и мучить Линн Старк больше, чем она сама — ум её был в этом деле особенно изощрён. И пока Рамси Болтон упивался властью над телом своей жены, Линн собственнически рвала на куски душу. Она жалела себя и плакала от боли, которую терпела всякую ночь, а ночи казались вечны и нескончаемо темны, но не было ничего из того, что бастард говорил ей, чего Линн сама уже не сказала себе. Только Теон… Ненавистный муж сжимал её талию и груди липкими от крови железнорождённого руками и скалился, красочно обрисовывая, как тот мучается с гнойной раной. Он приходил взбудораженный, а придя, впадал в настоящее неистовство, словно каждый жест и каждое слово из уст Линн приводило его в ярость. Он наказывал её — это было ясно.       Лёжа недвижимой в холодной постели до его приходов и лёжа среди разбросанных подушек с поджатыми коленями после, ходя из угла в угол в каком-то вечном ожидании пробуждения, она всё больше думала о Риверране. Сбегала в воспоминания. Неужели и он по прошествии лет превратился в серую картинку, блеклую и нерадостную? Там ныне были бои и разбой, и война шагала широко по руслам рек. Но Линн вспоминала, как приехала туда девчонкой, как все вокруг улыбались ей и старались угодить, как дедушка Хостер поначалу немного робел, говоря с нею, как будто не вполне понимая, как обращаться с внучкой. Там был солнечный свет. Там было место и любви, и дружбе, и добрым обещаниям. Все прошлые дороги теперь казались Линн и легкими, и веселыми, и гладкими.       Сколь же многое она принимала за должное! Нежность родителей. Ведь ни разу отец ни в чем не укорил её, даже слушал с улыбкой глупые мысли о Теоне Грейджое и Железных Островах да покачивал головой в ответ на дерзости; Линн с особенной пронзительной горечью вспоминала каждый раз, как отец гладил её по волосам или по щеке, и тот единственный раз, когда он крепко обнял её — в крепости Рва Кейлин, в темной горнице с зеленоватыми голыми стенами. Как же глупа она была! Как жестокосердна, когда при встрече держалась отстраненно, а говорила мало — так хотелось показать свою обиду. А отец!.. Отец за всю жизнь не сказал ей ни единого дурного слова! И Линн теперь мучилась виной перед ним больше, чем когда либо. Как поздно она умела оценить то, что имела прежде…       И мать, её бедная мать, чуявшая беду прежде того, как она случалась! Ах, если бы её воспитывали строже!.. Тогда бы Линн не посмела ни сбегать, ни отговаривать, и лгать бы не осмелилась — судьба не казалась бы ей жестокой. Их всех растили для мира, не для войны. Что бы ни отдала она теперь, чтобы вынырнуть из темной проруби на солнечный свет и забить плавниками… Увидеть светлые лица младших братьев и сестер, матери, Робба. Как Линн не любила, когда Арья вдруг принималась проказничать да играться с нею! Как она бесилась, когда Санса заводила свои лепечущие речи про Юг и принцев с принцессами! Теперь-то никто не спешил сказать ей хоть одно ласковое слово.       За должное она принимала и расположенность слуг, и внимательную заботу мейстера Лювина, и весёлую компанию Теона. Теон! Можно ли было считать намерение несовершенное сравнимым с тем, что теперь с нею происходило? Линн так ясно слышала его страшные, выворачивающие наизнанку крики из подземелий. Даже если… Даже когда они оба освободятся, ей не хватит жизни, чтобы вымолить прощение. Он бы никогда не сделал с ней этого.       Он бы… Нет, никогда!       И Бринден — уж выйти бы ей тогда за него! Глупая, глупая девочка… Знала бы она в те дни, когда воротила нос, с кем придется ложиться в постель! Наследник Воронодрева тоже, была уверена Линн, не был способен на подобную жестокость. А принц Джоффри? Лишь одна тонкая грань отделяла его от Рамси, лишь росчерк шрама на месте вытекшего глаза Дреи.       Бастард предпочитал оставлять росчерки на ней самой. Теперь, лёжа в горячей воде, Линн краем глаза замечала, как косилась служанка на цветные кровоподтёки на её посеревшей коже; красные следы на спине и бёдрах от розог неприятно жглись. Что было ему нужно? Она стискивала зубы и молчала, не смотрела в глаза, даже выговаривала резавшее язык «милорд»! Он принимал её невесть за кого — чувствовала Линн, и в груди у неё сворачивалась змеёй гремучая, чёрная обида. Он обращался с ней хуже, чем с животным.       — Я… Принесла вам завтрак, миледи! — Наигранно бодро, с какой-то даже надеждой проворковала служанка. — Ставить на стол?       И теперь бастарда не было в замке… Наверняка до самой темноты не вернётся — дядя Эдмар раньше ночи никогда не возвращался. Вдохновлённая дуновением свежей, покалывающей на кончиках пальцев мысли, Линн решила нынче позавтракать, хотя не ощущала ни малейшего голода. Страстный порыв написать Роббу оказался практически неудержим, и ей, уже давно забывшей о приличиях, хотелось выбежать в коридоры сейчас же, несмотря на непотребный вид. Нет, она не вспомнит, куда идти… Дамон, придётся просить Дамона, а в таком виде показаться перед слугами никак нельзя. От мысли, что придётся выйти из ненадёжного укрытия покоев, страх, похожий на страх выученного животного перед кнутом, наполнял душу.       Нет, это не жизнь, это…       — Ставь. — Она с грохотом отодвинула стул и села в ожидании, переминая пальцы. Через пару мгновений прямо перед глазами появился источавший сладкий запах пирог с нежными завитками сливок.       Дико было Линн и спать, и есть в покоях леди Бетани. Красивые окна с розоватыми вставками не подходили всему остальному замку с его узкими проемами бойниц, широкая, высокая кровать имела высокие столбцы, а накрывалась красным тканым покрывалом с узором по краю, едва заметным, зато серебряной нити. В противоположном углу раззявливал рот неразоженный, холодный очаг, в письменном столе, Линн уже знала, не было ни единой письменной принадлежности; сундуки её были составлены в ряд под цветным гобеленом, изображавшим три мира: под землей, где бились мертвые воинства, мир зверей и людей в лесах, и птиц над ними. От мысли, что рука леди Бетани приложена была к этой ткани, по спине бежал мороз. Несколько обитых черной кожей стульев темнели неподалеку от стола.       Служанка принялась взбивать подушки, что-то приговаривая. Обернувшись, Линн разглядывала, как немного подскакивали её длинные локоны цветом точь-в-точь, как лён: когда эта девушка появилась в первый раз, сердце коротко сжалось — так отвратительно похожа она была на Айлин. Вот и сейчас, со спины… Лишь немного крупновата, но издалека, и пока не начнёт говорить!.. Ещё одна жуткая насмешка судьбы. Пытаясь взнуздать себя, Линн резко отвернулась, подхватила вилку и решительно отломила небольшой кусок медового пирога. И этот запах… Стало тошно. А едва положив яство в рот, миледи чуть не подавилась от странного горьковатого вкуса прокисших сливок. Она приложила руку ко рту и заставила себя проглотить, хотя на глазах выступили слёзы.       Линн закашлялась, чуть не согнувшись пополам.       — Как тебя зовут? — Задушенно позвала она, чтобы проверить наверняка. — Подойди сюда…       Рядом тотчас выросла светлая фигура служанки, до мурашек по коже похожей на Айлин — Линн настороженно посмотрела ей в лицо и невольно стала искать изъяны, каких не могло быть у почившей её подруги.       — Вайолет, миледи! — Девушка улыбнулась, и нельзя было не отметить, насколько прекраснее сделалась от этого.       — Вайолет… — Напряжённо повторила Линн, подвинув блюдо с пирогом в сторону служанки. — Попробуй пирог.       В лице Вайолет мелькнуло удивление, но вот она взяла ту же серебряную вилку, игриво выглянула на свою леди, а вскоре хорошо очерченные розовые губы сомкнулись, спрятав небольшой отломленный кусочек. Тёмно-голубые из-за тени от ресниц глаза прикрылись от удовольствия, а Линн затаила дыхание. Неужто она от всех тревог разучилась чувствовать вкус еды и всё теперь будет казаться ей гнилью и тленом?       — М-м… Слишком сладко, миледи?       — Д-да, да. Очень сладко. Я не буду… — А язык свело от горечи так, что во рту стало нестерпимо сухо. Линн глубоко вдохнула, ища решимости, но нашла только холодное, злое равнодушие. — Скажи мне, Вайолет… Замковый мейстер часто бывает в Библиотечной башне?       Она стала деланно сосредоточенно перебирать влажные спутавшиеся пряди, чтобы ненароком не выдать заинтересованности. В каждом дюйме ноющего тела кололо от напряжения и тревоги. Пока он уехал, нужно было сделать всё возможное.       — М-м… Не думаю, миледи. Миледи, — видя, что госпожа её отложила вилку и отодвинула блюдо от себя подальше, служанка прытко подскочила ей за спину, перехватив щётку со стола да принявшись расчёсывать волосы. — С того дня, как вы приехали, в замке только и разговору, что о вас… и о милорде.       Нежданная ярость обожгла гортань.       — Оставь сплетни при себе.       — Но миледи, позвольте, я расскажу вам… Разве не интересно, что о вас толкуют? Там всяк…       — Я сказала один раз: меня не интересуют сплетни. — Она выглянула на служанку, порозовевшую лицом, с неизбывным раздражением. — Повторить ещё?       Но эта Вайолет оказалась нестерпимой упрямицей! Она решилась продолжать свои увещевания противным до тошноты, тихим, напевным голоском:       — Когда милорд вернулся из Винтерфелла, то так хвалился своим обручением… — Вкрадчиво рассказывала служанка, соединяя пряди в косы, а Линн прикусывала щёки изнутри: ещё бы ему не хвалиться! Как высокородная девица легла с ним, точно скотница, в сырой траве… Что ж, стоит ли теперь удивляться, что за скотницу он её и принимал, и обходился соответственно! Оскорблённая всем, что пришлось перенесть за несчастные пять дней, миледи едва удерживала слёзы. — …говорил даже, что вы очень хитрая и бесстрашная, когда нужно…       — Хватит. — Измученно прошептала Линн, не надеясь даже, что будет услышана. Что ещё он говорил? Она сжалась, пробуя представить. И Вайолет замолчала.       Когда вылезало из-под покрова облаков, солнце ярко билось об окна покоев, прежде принадлежавших леди Бетани, хотя теперь узнать их можно было с большим трудом. Линн смотрела, не мигая, в своё отражение, а суетливые руки служанки казались гигантскими белыми мухами. Она пахла сыром или скисшим молоком — так сразу определить было сложно. Вайолет принималась извиняться всякий раз, как тянула пряди, как будто Линн ещё могла чувствовать такую ничтожную боль. Воротник, хотя и высокий, лишь едва прикрывал следы супружеских ласк на шее. Больших же трудов стоило выбрать тот цвет платья, что не подчеркнул бы следы бессонных ночей под глазами! Теперь плотный малиновый бархат плотно обхватил плечи и шею, а треугольный вырез на верхней части груди полностью закрылся молочно-белой тканью нижнего платья.       — Всё? — Скупо спросила Линн, заметив, что руки в её волосах остановились. Она требовательно выглянула на застывшую служанку. — Ну, хорошо. Дамон у моей двери?       — Да, миледи… — Больше Вайолет не решилась что-либо добавить, но смотрела испытующе.              «Так сделай, чтобы не было!» — хотелось рявкнуть ей в ответ, но первый порыв был успешно укрощён. Линн сделала несколько глубоких вздохов, собираясь с мыслями, и дошла наконец до той степени спокойствия, когда могла улыбаться, не стискивая при этом кулаков. Тряхнув тяжёлыми от влаги волосами, она чеканным шагом прошла к двери и отворила её, вмиг наткнувшись на удивлённо вытянувшееся лицо Дамона, вскочившего с пола.       Линн сладко улыбнулась, как родному брату. К родному-то брату она и кинется за помощью — нельзя терять ни минуты! Слёзы отчаяния бурлили у неё внутри, слёзы ненависти и жалости к себе.       — Дамон, добрый день, — Линн по-птичьи наклонила голову. Голос казался похожим на клокот из-под могильной плиты — это мертвец забился под нею, желая испробовать свежего воздуха. — Ты не знаешь, мейстер у себя?       Его небольшой рот с нечётким контуром приоткрылся, а потом резко захлопнулся. Мужчина подобрался и резко ответил:       — Нет. Будет лучше позвать его и…       — Моя служанка сказала, мейстер в Библиотечной Башне, — продолжала Линн с вежливой улыбкой, как ни в чём не бывало, — а у меня жуткое недомогание!.. Такой шанс прогуляться по замку, не правда ли?       Дамон беззвучно рассмеялся, замотав головой:       — Нет, вы никуда не пойдёте. Я не…       Её оскал стал почти животным.       — Как славно, что ты согласился проводить меня! — Линн угрожающе понизила тон: ничто не могло остановить её от свершения задуманного, даже если бы свора голодных диких собак вилась под ногами. — Правда? Хорошо, что мне не о чем будет жаловаться моему лорду-мужу…       Она настойчиво сделала шаг, заслонив для Дамона свет, лившийся из комнаты в мрачный коридор. Ей было всё равно, что подумает он или любой другой, важнее всего план. Больше она не собиралась размениваться на мелочи, хватит.       Это был риск на грани смертельного — Линн полагалась лишь на хрупкое предположение о том, что едва ли здешний мейстер постоянно обитал именно в Библиотечной башне, да на догадку, что если в Винтерфелле там располагался рабочий стол со всеми нужными принадлежностями, то и здесь будет также. Ещё одна мысль помогала Линн не кричать, не ныть и не биться во время ночных издевательств: Гэри. Если он жив, и если он здесь… Сама возможность вдохновляла, а Линн последнее время жила мечтами о возможностях. Будет легче, если у неё на руках уже будет готовое письмо. Суставы пальцев ныли от нетерпения, а мышцы ног наливались огнём.       — Кому вы служите, Дамон? — Ласково спросила Линн, а сама готова была зарычать. Лицо слуги несколько утратило цвет, он отвёл взгляд — ровно в тот же миг миледи прытко развернулась и сделала несколько чётких, громких шагов. Она остановилась, зло усмехаясь пустоте перед собой. — Как думаете, что мой муж сделает с вами, пожалуйся я на… непозволительное поведение с вашей стороны? Будьте уверены: я сделаю так, что он поверит.       Трус. Она услышала шаги у себя за спиной, а раздражённый шёпот: «Не в ту сторону», — знаменовал победу, как полный восторга грохот литавр и вой рожков.       ***       Они остановились у дверей — она деланно пристыдила Дамона, чтобы не ходил с нею, дескать, стесняется обсуждать свои женские дела при посторонних, и вскоре Линн осталась одна, отсечённая от остального мира толстой дубовой дверью. Библиотека, с досадой заметила она, желавшая, чтобы всё в этом месте было таким же ужасным, как его кастелян, была не хуже винтерфелльской. Линн тихо, как мышка, бродила среди высоких шкафов с древними свитками и переписанными книгами, пока желанная находка не заставила её почти обомлеть от радости. Стол. Она подкинулась и ринулась к нему, как шальная, наплевав и на то, что было, и на то, что будет дальше. Скорее, пока никто не помешал!              Пергамент. Руки тряслись, в ушах ужасно гудело, так, что Линн стала бояться, не прослушает ли она прихода Дамона, а то и кого-нибудь ещё. Свитки, печати, перья лежали в неком строгом порядке. Наконец, ходившие ходуном пальцы вцепились в чернильницу, едва не вылив содержимое прямо на подол. Плевать! Линн была готова пройтись обратно хоть голой, если так.       Сама не своя от страха и напряжения, она торопливо макнула первое попавшееся перо и сходу опустила его на маленький кусок пергамента, словно отрезанный от края большого письма. Излишки брызнули, превратившись в кляксы. Она не обратила внимания и низко нагнулась над столом. Перо надсадно скрипело в трясущейся руке.       «Робб,       Теон взял в Винтерфелл. Рамси Болтон захватил замок и силой женился на мне. Гарнизон повешен. Пришли людей. Вернись на Север. Он пытает меня и Теона. Скорее.       Линн».       Она отчаянно выругалась: какие же глупые слова, как же беспомощно они звучали! Но Линн пришлось побороть первый порыв смять несчастную записку и выбросить куда-нибудь под шкаф: быть может, времени больше нет или другой возможности не представится. Она впопыхах свернула письмо трубочкой, не дав тому подсохнуть до конца. Обтёрла кончик пера об изнаночную сторону подола и постаралась прибрать всё, как было. Как будет объясняться перед Дамоном, Линн думала меньше всего.       А если твоего дружочка нету, а, красавица? Что ты тогда сделаешь?       «Перегрызу себе жилы», — озлобленно ответила Линн голосу в голове. Она нагнулась, придержавшись за стол, чтобы пропихнуть записку в туфлю, под стопу. Выпрямившись, молодая женщина измученно вздохнула и огляделась уже спокойнее, чувствуя, как мысли вставали на свои места, примерзая к намертво; ей вдруг подумалось, не писал ли Робб сюда? И не хранились ли его письма тут, в библиотеке, как в тайнике? Загоревшись идеей, Линн стала суетливо дёргать ящики, многие из которых оказались заперты. Один, другой, третий — последний поддался, и в него тут же нырнула истончившаяся от продолжительного голода рука; пальцы перебрали бумаги, одну за другой вытаскивая те наружу, но не обнаружили ничего подходящего. Линн чувствовала, как дурела от собственной смелости.       Расплата будет… Ну, тогда она готова заплатить!       Она открыла уже следующий узкий ящик, как вдруг сквозь гул в голове услышала бряцанье. Линн замерла. Вся обратилась в слух. Она медленно прикрыла дверцу, давая себе время на раздумья, и, вынырнув из-за стола, натолкнулась взглядом на незнакомого человека в серой мантии. Кровь прилила к голове с нестерпимым шумом, а потом словно разом покинула всё тело. Это цепь у мужчины него на шее звякала при каждом шаге. Он остановился, сжав ладони в замок: немного круглолицый и тучный, с гладкими щеками и жидкими волосами, очень короткими и седыми, с глубокими морщинами у рта.       — О, — скоро нашлась Линн, трепеща листом в грозу, — мейстер…       — Уолкан.       — Мейстер Уолкан, я искала вас!..       Но ни её улыбка, ни короткий почтительный поклон не смогли его смягчить: ещё бы, он видел её в таком красноречивом положении! Пальцы леди Болтон опасно увлажнились.       — Искали меня в моём столе, миледи? Боюсь, я уже не настолько мал, чтобы поместиться в ящик.       Он мягко подошёл ближе, а голос, хотя и звучал тепло, не согревал нисколько: Линн растерялась впервые за долгое время, не зная, как вести себя, и чувствуя давно забытое ощущение жгучего смущения, стыда, налившего кровью впалые щёки. Она свела лопатки. Уолкан оказался ближе, и уже не выглядел так старо, как подумалось раньше — должно быть, он был помладше лорда Русе.       — Я знаю, что вы подумали, — поспешила сходу признаться Линн, думая, будто откровенность сможет перетянуть его на её сторону, — но… Верю, что вы не можете не знать, в каком я положении…       Когда она отвела локти чуть назад, а грудь выдвинула немного вперёд, она надеялась, что из-под воротника показались фиолетовые и лиловые следы. Брови мейстера совершили неуловимое движение к переносице и вверх, а после вернулись в ровное положение. Он деловито обошёл Линн боком, заставив обернуться.       — И в каком вы положении, миледи? — Мейстер провел рукой по столешнице. Линн внутренне обмерла, увидев ярко-синий след, оставшийся на мясистой мужской ладони. Уолкан поднял светло-карие глаза, поглядев на неё в упор. Неужели он и впрямь ждал ответа?       Уолкан принялся внимательно рассматривать испачканную ладонь, а страх разоблачения был так силён в Линн, что она теряла власть над чувствами и словами разом.       — В дурном. — С нажимом ответила она, буравя взглядом мужскую щеку. — В положении пленницы.       — Пленницы? — Мейстер задумчиво поднял взгляд, рассматривая её лицо, а сам принялся оттирать чернильное пятно изнанкой свободного рукава. — Нет, миледи. Наши пленники выглядят иначе, и редко, когда могут самостоятельно передвигаться по замку. Насколько мне известно, вы спите не на соломе в одной из клетей, и потчуют вас весьма…       — Вы издеваетесь? — Вконец вскипела Линн. Слёзы блеснули в её глазах — Вы ведь мейстер — вы должны помочь мне! Вы должны понять!       На этот крик Уолкан отреагировал совершенно буднично: он пожал плечами, вытер ладонь об одну из заготовленных для перевязей тряпок, и как-то устало оглядел окружавшие их книжные шкафы, от которых разлеталась сизая пыль.       — Да. Я — мейстер. — Тяжело вздохнул он, как будто признавая поражение. — И мой долг — служить своему дому, миледи.       — Раз так, теперь я тоже часть этого дома. — Прорычала Линн, чувствуя в себе готовность кинуться на мужчину и выцарапать ему глаза. — Служите и мне.       Нужно было бежать прочь, но она уже не могла уйти так просто, без объяснений и без понимания, что, вернувшись, бастард не узнает о произошедшем. Уолкан глянул на Линн, как на совершеннейшую дуру:       — Что ж… Чем быстрее вы сами в это поверите, тем проще вам станет жить. — Он разобрал и вновь собрал в стопку чистые пергаменты и переложил кипу перьев с одного места на другое. — Достаточно того, что сегодня я ничего не скажу мальчику. Я…       — Мальчику? — Едва выдохнув с облегчением, Линн чуть не рассмеялась. В желудке у неё засосало от суеверного ужаса и от осознания, в какое дремучее болото она попала.       — Я помню его мальчиком. — Спокойно согласился мейстер, не поведя и бровью, а ей хотелось прокричать ему, что мальчики не делают того, что творит бастард! — Уж простите мне эту вольность. — Он снова заглянул ей в лицо цепким взглядом штопальщика на порванное платье. — У вас налицо признаки недоедания, миледи, и, кроме того, вам стоит пить успокаивающий отвар на ночь. Я сообщу милорду, что вы нуждаетесь в…       — Лучше успокойте своего мальчика, мейстер. — Нарывалась Линн, не ведая, что творит. Лишь одно вело её — страх и ненависть к каждому человеку в этом замке, и желание покончить со всем раз и навсегда. — Или мой брат успокоит вас всех на веки вечные…       Она гордо вздёрнула голову, как и всегда при упоминании Робба. Но отчего-то открытая угроза никак Уолкана не задела и даже не обеспокоила: он со спокойствием поднял брови и немного развёл руками — Линн поняла, что, видимо, сказала нечто бессмысленное.       — Смею напомнить, миледи: вы перешли в руки своего законного мужа, приняв полагавшиеся обеты… — Всё в Линн воспротивилось этим словам, хоть сколько бы правдивы они не были. Она стиснула пальцы, чувствуя себя неразумной девчонкой, которую чихвостят родители за неуёмную дерзость. — И ваш брат, и ваша мать прекрасно осведомлены о решении покойного короля и о скреплённой клятве. Это… неизменно.       Линн поняла, к чему он вёл, и прикусила щёки изнутри: даже если мейстер промолчит в этот раз, на её сторону он не встанет. Она теперь по праву вещь своего мужа — вот, что знали все в этом замке. Неприятное скребущееся чувство мучило её сердце.       — Если позволите, миледи, я дам вам простой совет. — Уолкан несколько неловко вышел из-за стола и медленно подошёл к Линн, глядевшей на него сквозь пелену слёз. Он говорил так спокойно! Это вмиг напомнило о несчастном Лювине, и теперь миледи готова была внимать всему, что ей скажут, заворожённая несуществующим сходством. — Вспомните, чему вас учила леди-мать и няньки с тётками, а я не сомневаюсь, что учили вас хорошо. Видите ли… — Полные, мягкие и горячие ладони мягко сжали её локти. Линн вздрогнула. Она не отводила взгляда от светло-карих небольших глаз. — Мальчик привык ценить не только то, что даётся с трудом, но и то, что приносит ему пользу… Принесите пользу, миледи. Бросьте слёзы. Займитесь обязанностями жены.       Обязанностями жены? Линн онемела от возмущения, приоткрыв рот. Она искала слова, пока мейстер, отпустив её руки, шёл к столу и пока наблюдала за его бессмысленными движениями, но никак не могла подобрать подходящие, чтобы оправдаться. Так и застыла, то смыкая, то раскрывая губы. Всё это Линн знала и без чужих подсказок, но за все прошедшие дни ни разу не подумала о своём замужестве, как о настоящем браке, в котором у неё были и обязанности, и права. Всё казалось наказанием, жуткой шуткой беспощадных богов. Линн чувствовала себя слепым котёнком, которому протирали глаза от налипшего гноя.       — Но он… — Она комкала подол в пальцах, жалостливо опустив взгляд. — Он не позволит.       — Вы знаете это доподлинно? — Устало протянул Уолкан, сел, показывая, будто разговор начал его утомлять. — Или не желаете узнать? В Дредфорте не просто жить тому, кто не знает своего места — мальчик тоже когда-то усвоил это правило.       Не желала! Она больше ничего не желала знать о нём по своей воле! Но возражений у Линн вновь не нашлось: она сама, глупый затравленный зверь, забежала в эту клеть, повинуясь невидимым, направляющим ударам хлыста. Если бы только ей никогда не выходить на ту дорогу! О, если бы она молчала всякий раз, как видела его, и повиновалась выбранной судьбе! Но теперь сделанного не воротишь. Мейстер прав. Во всём! И мать, и Робб, даже Джон, вздумай она сбежать в Черный Замок — все они знают о договорённости, скреплённой королём и Недом Старком, а Русе Болтон, кроме того, как становилось ясно из писем, был приближен к королю Севера и давал немало дельных советов. Теперь, ускоренно раздумывая обо всём да перебирая варианты, Линн могла за пару минут увидеть больше, чем ей виделось, когда она размышляла о том целыми днями. Впопыхах свёрнутое письмо кололо ногу. «Женился силой» — только письмо, которое Линн отправила в Дредфорт, ясно скажет о другом. Открой она теперь рот, и станет выглядеть в глазах лордов переменчивой дурой, а кроме того выставит в плохом свете Робба — уж этого нельзя было допустить. Раз так, выходило, что…       От мысли о смирении Линн не могла ровно вздохнуть. На плечах и во всём теле ей казалась нестерпимая, давящая к полу тяжесть. На горло словно нацепили ошейник, как собаке, и затянули так крепко, что в гортани засаднило — Линн приложила к коже холодные пальцы, пытаясь избавиться от навязчивого ощущения. Не вышло.       — Я пришлю вам ромашковый отвар со служанкой. — Завуалированно прощался Уолкан с миледи, одуревшей от оказанного ей приёма. — Леди… Эстерлин.       Обязанности жены… Она неловко отступила на несколько шагов, чувствуя, будто платье потяжелело на несколько фунтов. В её ситуации… Линн взывала на помощь к той хладнокровной, похожей на стальной прут части себя, что хранилась в самой сердцевине, спрятанная от чужого взгляда. Сопротивляться — всё равно, что воду в ступе толочь. Вайолет сказала, по замку гуляют разные толки… Плохо, если слуги не питают уважения к своей госпоже, даже если та желала бы кинуться вниз со стены, только бы не видеть ни их, ни их лорда больше никогда.       Линн равнодушно отбрехалась от подскочившего к ней на выходе Дамона, почти не заметив того, — до такой степени она увлеклась новыми мыслями. С каждым шагом, постепенно всё более твёрдым, хотя и неторопливым, сложенная записка всё меньше колола свод стопы. Нет. Нет, отправлять это сейчас глупо! Разве король отправит войско домой, закончит успешную войну ради прихотей своей сестры? И даже если так, что скажут о нём суровые северные лорды?       От осознания, что мир не обрушился из-за её несчастий, Линн вновь завладела нелепая детская обида. Пора взрослеть, красавица… Миледи перетряхнуло от омерзения к собственной глупости, и она всеми силами старалась вспомнить, каково это: быть хозяйкой в замке. Ведь справлялась же она с Винтерфеллом?       Что ж… Она попробует сыграть хорошую жену, покуда Робб не вернётся. А уж тогда, обретя рядом своего последнего и главного защитника, Линн применит в ход всё, что только сможет придумать и уж точно припомнит всё, что надумала уже. Хорошая жена… Значит, нужно разобраться с делами, подойти к ключнику и всё-таки подладиться к мейстеру, а ещё было бы неплохо лично поучаствовать в некоторых делах, какими занимались дворовые женщины. Линн поправила воротник, чтобы крепче обтягивал шею и не топорщился. Пока Рамси Болтон отсутствовал, у неё был шанс незаметно перевернуть изгаженную первую страницу семейной жизни — но слёзы от обиды за несправедливость жизни так и стыли в глазах.       Нет, она сделает только один-единственный шаг навстречу — тем, что этот день проведёт, как подобает жене молодого лорда. А дальше… Она торопливо утёрла скатившиеся по щекам слёзы, уже и сама раздражаясь: сколько можно плакать?       Нужно было показать всем, что она жива и здорова: пускай всякий, кто хочет, вдоволь на неё наглядится. Поразмыслив, где бы ей стоило появиться, Линн сказала Дамону показать ей горницу, где пряли шерсть и ткали, — в Риверране туда же порой приходили мужчины, чтобы вырезать из дерева да выделывать кожу. Они рассказывали всякую всячину, в которую едва ли кто-то мог поверить: про город блаженных под водой, на самом дне морей, про змеиного владыку, крадущего девиц в пору, когда змеи брачуются. Ей хотелось послушать их теперь, когда настоящая жизнь была горька до дрожи, и только чей-нибудь добрый, наивный рассказ мог подсластить долю. Тем паче, Линн давно уже ни с кем не разговаривала. Не с бастардом же ей вести светские беседы?       Она знала только одну дредфортскую леди… Леди Бетани, в покоях которой Линн теперь жила. И ей не особенно верилось, чтоб лорд Русе мог позволить себе те вольности, какие допускал его сын. Но ничего. Идя по коридорам, она видела поле битвы, которое вот-вот начнёт разрабатывать для посева: занесенная с улицы грязь, пыль и недостаток освещения, огарки свечей и паутинные сети, густеющие кверху. На очередном повороте Линн остановилась, не в силах противиться мгновенному порыву:       — Дамон! — Мужчина раздраженно сжал губы в тонкую бледную нить. — А где… Где Дрея? ***       Взгляды тянулись ей вслед, как несоразмерно длинный подол на девчонке, напялившей материнское платье, что и в груди, и в талии велико — так-то себя Линн и ощущала. Девчонкой, нарядившейся не по стати да не по праву. Когда взгляды переставали дотягиваться, открывались рты, и шепоток жужжал в ушах. Вот двое солдат, сравнивавших на ходу рукояти своих мечей — у кого протёрта больше — встретили её появление вытянутыми лицами. Служанка с целой корзиной ощипанных и обезглавленных гусей, покрытой тонким, налипшим к мясу ситцем, отчего тот в нескольких местах покрылся ярко-красными пятнами, — эта как-то презрительно усмехнулась, оглядев миледи с ног до головы. Во дворе меж лопаток Линн разбилось восторженное: «Жену бастарда видел?», — и жар стыда захватил её с ног до головы.       Жена бастарда. Не в первый раз вообще, но в первый раз так остро она ощутила низость собственного падения. Линн шла в след Дамону, не видя вокруг себя ничего от мутной пелены слёз: мало того, что она стала женой бастарда, так он к тому же не умел оценить своей удачи и относился к ней не лучше, чем к… Ком встал в горле, мешая сглотнуть. Она была высокорождённой леди. Она лучше их всех, вместе взятых. Стараясь приподнять подбородок ещё выше прежнего, Линн вошла в клеть, предшествовавшую основному помещению псарни, откуда тянулся острый запах и гремел собачий лай. Псарь вышел им навстречу — Дамон обернулся, но миледи застыла каменной фигурой, глядя лишь вперёд себя.       — Кхм… Леди Болтон хочет посмотреть зверя.       Слуга понятливо кивнул и отпер решётчатую дверь; лицо его имело такой насыщенный красный оттенок, какой бывает у совсем пропитых людей, на правом глазу виднелась какая-то блёкло-голубая плёнка, немного смахивавшая на бельмо, а лопатки остро выпирали даже через дублет из-за плохой осанки. Но лицо у псаря было жёсткое и грубое, а движения рук — четки и сильны.       Лай чуть не сбил Линн с ног. По всему телу от заигравшего в крови страха пробегала невольная дрожь; она смотрела по сторонам с недоумением от того, что не увидела ни одной пустой клети. А в самой дальней… Грудь скрутило от горечи: её Дрея, резвая, дикая Дрея, забилась в угол от оглушительного лая и рыка псов. Лютоволк, забито щерившийся на охотничьих собак — в этом виделось что-то отвратительно-неправильное, почти извращённое и больно жалящее сердце. Линн подлетела к клети в считанные мгновения, и тогда лютоволчица, узнав хозяйку, встрепенулась — она кинулась вперёд, прямо на прутья, забив мощными лапами. Как же ей тесно!       — Здравствуй… Здравствуй, моя девочка, — Линн присела на полупальцы, чуть не завалившись набок от накатившего изнеможения, и сумела просунуть сквозь прутья руку. Собачьего лая для неё больше не существовало.       В выражении единственного золотистого глаза зверя нежности оказалось больше, чем в любом из человеческих взглядов за последние дни. Дрея вжалась мордой в дверцу, чтобы хозяйка могла погладить её хоть кончиками пальцев, и, если бы была кошкой, то точно бы замурлыкала. Милостивые Боги! Линн едва не прослезилась от умиления. Она вжалась лбом в клетку, не обращая уже внимания ни на резкий запах, ни на заливистый лай, уже, впрочем, стихавший.       — Дрея-Дрея-Дрея… — Убито прошептала она. Лютоволчица, чуя расстройство хозяйки, утробно зарычала, скаля желтоватые зубы. — Ничего. Ничего… Они все… Они все будут валяться у нас в ногах. Да? — Неразборчиво сюсюкала она, как с грудным ребёнком. — Да. — Рык селился у Линн в груди.       — Да. — Ещё раз утвердительно повторила она. Близость к лютоволчице поселила в душе такое воодушевление и такой губительный жар, что ей самой стало тесно в собственном теле. Единственный глаз Дреи многозначительно сверкнул. — Я обещаю.       Линн приказала себе убрать руку, перед тем напоследок любовно потрепав смольно-чёрный загривок, и выразительно моргнула, зная наверняка, что Дрея всё понимала. Конечно понимала! Она плавно поднялась и разогнулась. Дамон стоял чуть поодаль, не решаясь облокотиться или прислониться к клетям, а на лютоволчицу он глядел почти пугливо, и этим заставил свою леди высокомерно усмехнуться. Она ещё раз убедилась, что всем этим людям никогда не встать с ней на одну ступень. Этим простым грубиянам и насильникам, только и думавшим, как бы получше пожрать да каким способом потрахаться на сон грядущий.       Когда Линн поднялась, то увидела застывшую у выхода девицу: у неё было бледное, но красивое лицо с большими голубыми глазами, короткий вздёрнутый нос и длинные каштановые волосы, тонковатые к концам. Миледи заметила, как странно переглянулся с девицей Дамон-Станцуй-для-меня, и какая мерзкая ухмылка растянулась на его губах.       — Миледи, — воскликнул он, не глядя на Линн, словно нарочно слишком громко, — куда мы прогуляемся дальше?       Чутьё подсказывало Линн что-то если не неладное, то неправильное в поведении этой дворовой девицы, но она сочла это привычной неприязнью, какую молодая жена Рамси Болтона питала к каждому дредфортскому человеку. Тогда она приказала себе быть вежливой и приветливой. Она ведь должна быть хорошей леди-женой?       — Я уже говорила, что желаю посмотреть на женскую работу в замке. — Старалась Линн сделать голос мягче, но повелительные да высокомерные нотки сумели просочиться в её речь. Неизвестная служанка зорко, придирчиво наблюдала за каждым её плавным шагом. — Как тебя зовут?       Та косо усмехнулась. Девица подошла к Линн, ожесточённо улыбаясь, и миледи распрямила плечи и сложила руки перед собой, хотя против этой девицы хотела бы иметь и настоящий щит, и меч.       — Миранда, м`леди.       — Славно, Миранда.       Служанка не моргала, разглядывая Линн с ног до головы, каждый шовчик на платье, каждый дюйм открытой кожи, пока нос её не сморщился на пару мгновений как бы от недовольства. Потерявшая самообладание на несколько позорных мгновений, миледи поспешила исправиться. Она любезно улыбнулась:       — Прочь с дороги, Миранда. — И изящно обошла служанку, не задев не то что плечом — даже дыханием. — Идём, Дамон…       Она шла теперь гордо, хваля себя за сдержанность, хотя неуважительное поведение и взбеленило Линн до судорог в суставах, и, окрылённая первым успехом в том, чтобы показать себя вежливой, учтивой леди, она уже не так боялась показаться другим. Встреченные служанки, дворовые люди и даже несколько вихрастых мальчишек получили в ответ своим торопливым, удивлённым приветствиям осторожные улыбки. Может быть, всё не так и плохо… Низ живота стало понемногу стягивать болью от непривычной нагрузки, ведь последние дни Линн провела лёжа да сидя. Солнце выпускало когти-лучи из-за серых, как олово, облаков, но само не показывалось. В таком свете большой двор Дредфорта, лишь немногим меньше, чем винтерфелльский, казался чёрно-серым с редкими пятнами тёмно-зелёной травы. В детстве стены его казались ещё выше, чем теперь… Но тогда, Линн помнила это ясно, светило яркое предзакатное солнце, и оттого, наверное, красок в замке казалось больше. Когда Дамон вёл свою леди к нужной горнице, она оглядывалась по сторонам да тщилась запомнить дорогу.       И всё-таки, когда шаг провожатого замедлился и стало ясно, что идти осталось немного, Линн вновь поддалась страху. Пальцы молодой женщины увлажнились, а сердце в груди трепетало запертой в неволе пташкой.       — Кхм-кхм…       Не в силах больше сносить нетерпение Дамона и его красноречивое недовольство, Линн, хотя и немела от напряжения, потянула за ручку.       Серый свет снаружи здесь густо перемешивался с ярко-жёлтым светом свечей, а к запаху плавившегося воска примешивался сладковатый аромат свежей древесины — это мальчишка лет десяти старательно вырезал ножичком что-то из цельного бруска, и под ногами у него уже накопились горки стружки. Из того, как последний звук последнего слова успел звякнуть в воздухе, стало ясно, что при появлении миледи оборвался некий разговор, достаточно оживлённый, чтобы раскрасить щёки женщин розовым. За одним ткацким станком стояли разом три женщины, так что два других пустовали — переглянувшись меж собой при виде Линн, работницы разошлись в стороны да уселись на места. Что-то смущающее зависло в воздухе. Леди Болтон неловко улыбнулась и прошла глубже, почти с сожалением отделив себя дверью от уже знакомого Дамона. Поскрипывало веретено прялки под рукой ещё одной служанки, темноволосой, в платье ужасного бледно-зелёного оттенка, который совсем не подходил цвету её кожи. На лавке под узким окном сгорбилась над вышивкой девочка, по виду ещё только вошедшая в «пору цветения», как выразилась бы септа Мордейн. Ещё две женщины, похожие меж собою, разбирали шерсть за широким дубовым столом, а двое мужчин поодаль в четыре руки дырявили шильями кожаные ремни — на них Линн избегала даже смотреть.       И никто не сказал ей ни слова. Линн тяжело сглотнула кислую слюну: не на такой приём она рассчитывала. Но, когда один из кожевенников вздумал оказать ей уважение, миледи вмиг пожелала, чтобы молчание больше не нарушалось:       — Добрый день, м`леди! Как вам, хорошо спалось?       Щёки у Линн полыхали, а глаза блестели от подкативших слёз. Но она собралась с силами и сумела вежливо улыбнуться:       — Неплохо. — Ухмылка кожевенника, адресованная толстому шилу в пальцах, пробивавшему одно отверстие за другим, ей совершено не понравилась. — Благодарю…       «Это теперь и мои люди тоже. Они должны знать меня». Если бы хоть одна из септ сказала, как сложно очутиться в незнакомом месте! Без поддержки родных и даже новоприобретённого мужа… Линн заставила себя улыбнуться шире, приятней, и прошла к тем женщинам, что разбирали шерсть: мелкий сор они складывали на середину стола, а избавившись от него, принимались вычёсывать сероватую шерсть деревянными гребнями. Одна из женщин, представившаяся Илой, предложила пощупать, а потом стала сбивчиво из-за постоянных движений рук говорить:       — Хороша нынче… шерсть-то. Только клещей… летом много было. Но овцы у нас… Хорошо кушают, м`леди… Н-да. Н-да… Из чёсаной… нити больно тоненькие выходят…       И вновь те взгляды, какими обменялись две работницы, не пришлись Линн по нраву. Она похвалила их труд, присовокупив, что шерсть хотя и немытая, а уж выглядит белой, как пух. От напряжения и неловкости затылок у неё успел вспреть. Проходя мимо сутулившейся девочки, миледи заметила, как та попыталась спрятать вышивку, и намеренно подошла ближе:       — Что у тебя там?       — Это плохо выходит, м`леди! — Но девочка всё же послушно подняла на Линн тёмные глаза и показала пяльцы: грубое серое полотно, натянутое на прямоугольную рамку, она украшала светло-голубыми цветками и чёрными завитками, — узору не хватало тонкости да изящества, хотя он и не был лишён наивной прелести.       — Не так уж плохо, — ласково поглядела на девочку Линн, невольно вспомнившая разом и Сансу, и Арью, — я знала прекрасных вышивальщиц, не скоро научившихся мастерству. Хочешь, я покажу тебе, как сделать его ещё красивее?       И в глазах простоволосой девчонки она впервые за своё пребывание в Дредфорте увидела именно то, что хотела: восхищение. Девочка смотрела на свою леди с небывалым восторгом, словно сама Дева присела к ней на лавку; тут-то Линн ощутила недостававшую прежде уверенность. Почувствовав себя в своей стихии, она принялась резво объяснять, как рассчитывать стежок и делать красивые петельки, и как вышить лепесток всего несколькими движениями. Прежде умолкшие, разговоры тут и там возобновились, и миледи вздохнула с небольшим облегчением, уже предчувствуя, будто сможет записать на свой счёт ещё один маленький успех.       Она проследила за руками девочки и тем, как стало получаться у неё теперь, а после поднялась, подойдя к самому дальнему ткацкому станку, простаивавшему без дела: полотно на нём было соткано до половины, со сдержанным узором зелёной нити, — давно не упражнявшаяся в этом ремесле, Линн сомневалась, что сможет повторить его. Но скрип ножной педали для поднятия рядов натянутых нитей да однообразные движения рук почти убаюкали её, ввели почти в радостное состояние спокойствия; мужчины в дальнем углу тихо переговаривались и, кажется, подшучивали над мальчишкой. Две ткачихи вновь зацепились языками, а от стола, где женщины чистили шерсть, слышалась тихая песня.       — …думала уж, ходить-то будет в раскоряку…       Нога Линн на педали дрогнула — станок издал чуть заметный скрип. Нестерпимый огнь облизал лицо, во рту пересохло: каким-то неведомым чутьём она поняла — это про неё. «Жена бастарда». «Только и разговоров, что о вас».       — Ага… Я слышала, дерёт он её только в путь!..       Линн похолодела, а потом волна жара вновь кинулась ей в щёки, и стало так душно, что показалось, будто край платья впился в кожу, как лезвие ножа.       — Ну вон, вишь ты… По морде-то он от неё видать в первый раз хорошо получил. Теперь резвится…       — …а говорят, она после него так ревёт, так ревёт!.. Ножик свой он в неё что ли пихает?..       Линн сгорала от стыда: как нужно теперь поступить? Полотно на станке увеличилось на десяток рядов, а она обливалась холодным потом и чувствовала скопившиеся в пазухах слёзы, вот-вот грозившие вылиться из переполненной чаши. Миледи приказала себе сохранять спокойствие. Она чинно выпрямилась и выдавила любезную улыбку, стараясь дышать глубоко и размеренно, как будто все эти грязные слова говорены были не о ней.       — Девушки, — громко, но ровно протянула Линн, делая такой вид, точно не заметила больно ужаливших сплетен, — вы говорите так славно, только мне невдомёк, о чём… Расскажите, прошу! Мне тоже хочется посмеяться с вами…       Она улыбалась, а лица женщин становились пунцовыми — они боязливо переглянулись меж собой, а мужчины, заметила Линн краем глаза, приостановили работу в своём уголке. Ближняя к миледи работница заёрзала на своём месте, бестолково перебрав пальцами натянутые на станок нити. Леди Болтон не спускала с неё пронзительного взгляда.       — Ничего… Ничего особенного, моя леди. — Она с укором глянула на товарок, потупивших взоры. Только девочка-вышивальщица смотрела прямо на Линн с детским восторгом — ребёнок, избравший только что кумира для себя. — Просто безделицы, вот и всё, моя леди.       Тогда Линн милостиво кивнула и жеманно поджала губы, но идя в свои покои позади Дамона с трудом удерживала слёзы, настолько униженной и всеми покинутой она себя чувствовала. ***       Чаща вокруг была такой густой, что солнечный свет, и без того серый, только едва-едва пробивался сквозь тучное сплетение ветвей. Когда утихали звенящие, отскакивающие от стволов крики, слышалось лишь перестукивание дятлов вдалеке да копошение других испуганных птиц. Рамси Болтон радостно ухмылялся, отходя от пленника на один шаг; он обтёр свежевальный нож о бедро, наслаждаясь ласкавшим слух скулежом. Красота…       А как славно у них сегодня пошёл разговор! Скоро жёнушке придётся поучиться… Бастард хищно облизал клык под губой, поигрывая ножом. Наивный-наивный лорд Теон… Такой тупоголовый, что, наверное, будет вестись на эту шутку каждый раз, как Рамси вздумает провернуть её. «Сегодня» — чуял бастард. Сегодня он выковыряет правду.       Хм… Кое-что уже! Теон Грейджой и впрямь сговорился с королевой-ланнистершей, и это он выманил леди Эстерлин — о, он называл её «Линн», конечно же! — в тот хорошенький лесок… И теперь хныкал от боли, дёргась да истекая кровью — полоска оголившегося мяса вдоль груди была такой же алой, как та лента. Рамси резво крутнулся на пятках, вальяжно подойдя к своему пленнику:       — А знаешь, чем мы занимались там? В том лесу? — Вкрадчиво проговорил он, пока вёл кончиком лезвия по блестящей плоти; надрывный крик ударил по ушам. Теон Грейджой, привязанный к дереву, отчаянно замотал головой. — Ха! Так я тебе и сказал!..       Бастард запустил пясть в засалившиеся волосы с ошмётками травы и со всей силы оттянул, любуясь, как задёргался кадык на грязной шее. Железнорождённый захлебнулся собственным воплем. Острие ножа упёрлось во впадину между ключицами, и дыхание пленника участилось, а глаза бешено завращались.       — Но то, что ты сейчас рассказывал, мне не очень интересно. — Признался Рамси, доверительно наклонившись ниже. Одновременно с этим он оставил длинную продольную линию от верха груди до пупка, как если бы хотел свежевать медведя. Хотя на медведя этот неудачник не тянул, много чести! Кровь обильно потекла из пореза, а Теон Грейджой клацнул зубами. Щёки его надулись в попытке сдержать крик. — Ближе. К делу.       — Я н-ничего н-не знаю! Ниче… — Слово превратилось в истошный вопль, и, если бы не несколько рядов плотной верёвки, пленник выгнулся бы дугой. От крика из вершин вдали с шумом выпорхнули последние птицы.       Рамси утешительно похлопал Грейджоя по щеке:       — Ну-ка подумай ещё. Потому что… — Он обтёр о чужую щёку сначала одну сторону ножа. По лицу лорда Теона пробежала судорога отвращения и боли. — Если ты не подумаешь, как следует… — Рамси схватил пленника за подбородок и силой повернул голову в другую сторону, чтобы утереть нож с обратной стороны. — Думать придётся ей.       Грейджой распахнул глаза, в которых отразился поистине неизбывный ужас, незамутнённый даже болью; он тяжело сглотнул. Довольно оглядев работу, бастард вдохновенно раскинул руки в стороны, играясь с ножом в пальцах правой:       — Придумал! — Радостно воскликнул он, причмокнув губами, и, дурачась, шлёпнул пленника по лилово-синему от ушиба плечу. — Может мне вас друг напротив друга подвесить? А что? Вот и разберёмся, кто когда из вас врёт, а когда — нет… — Вкрадчиво закончил Рамси, пристально наблюдая за выражением чужого лица.       И, всё ещё полубезумно улыбаясь, стиснул челюсти.       — А если мне покажется, что она врёт, я сперва отсеку ей длинный лживый язык. Потом придётся избавиться от ног. Не знаю, правда, встанет ли у меня на такое!.. Зато, может быть, у кого-нибудь из моего гарнизона — там есть любители кое-чего особенного, уж мне ли не…       — Нет! Н-не… Н-не н-на…       Обрадованный донельзя, бастард поднёс ладонь к уху и наклонился вперёд:       — О… Что-что? Не слышу! — Грейджой повторил громче, но Рамси только недовольно сморщился; наконец, он дождался сиплого выкрика, и чинно сложил руки перед собой. — Нет? — Наклонил он голову. — Как скажешь. Если честно, я и сам не очень-то хотел…       А железнорождённый дышал так тяжело, как будто который час бежал по лесу. Впрочем, почему «как будто»? Он и так порядочно побегал, и бастард даже позволил ему оторваться достаточно далеко — достаточно, чтобы преследователи могли попрятаться в чаще. А идиот даже не заметил, как его теснили в нужном Рамси направлении! Пританцовывая на каждом шагу, бастард, ведомый ясным предчувствием, холодно процедил:       — Начинай.       По щеке затрясшегося Теона Грейджоя, всеми силами оберегавшего не один чужой секрет на протяжении почти недели, скатилась одинокая, мутная слеза. Осипший голос его дрожал, слова повторялись и сбивались в кучу, а Рамси внимательно слушал, заложив руки за спину. И с каждой минутой исповеди складки у носа прочерчивались всё резче. ***       К концу Теон уже совершенно ничего не соображал. Верёвки драли свежие раны до самого мяса, самое крохотное движение, даже дыхание причиняло боль, а от молчания в ответ по телу непрекращающимися волнами пробегала дрожь ужаса. Закрыв глаза, он говорил. И, предаваясь остаткам веры, надеялся, что после этого его убьют.       Вытолкнув из себя последнее слово, Теон облизнул окровавленные губы. От того, как он прикусывал их обломками сколотых зубов, рот превратился в сухие красно-розовые ошмётки. Под веками горело. Только теперь, говоря о том, что поклялся не вспоминать, вслух, он впервые чувствовал такую зудящую, нагнившую вину перед Линн, словно только теперь понял, что именно сделал. Он молчал, снося все эти пытки, молчал, когда ему выбивали и вправляли обратно с особой жестокостью пальцы, когда долотом пробили ногу, когда секли розгами и били.       Он молчал, потому что знал, что раскрыв тайну, сделает Линн хуже. Ублюдок… Ублюдок не пощадит её. Теперь Теон бессильно свесился на верёвках. Почему ублюдок молчал?..       Медленные, тихие шаги он ощутил всей кожей, воспалённой, превратившейся в сплошной нерв, а через короткое время услышал скрип ножа и ощутил, как ослабли верёвки. Теон завалился вперёд и всем весом рухнул на четвереньки, испуганно распахнув глаза. Он невидяще смотрел на свои упёршиеся во влажную траву пальцы с выдранными ногтями — тёмно-багряные корки покрыли раны — когда гнетущую, многообещающую тишину разорвал витиеватый свист.       — Развлекайтесь! — Громко кинул кому-то бастард и звонко хлопнул в ладони. — Потом верните его в замок.       Из-за чёрных, как уголь, стволов, из самой тьмы, стали появляться фигуры, её сосредоточия; пятеро мужчин предвкушающе ухмылялись, позвякивая ремнями. Вечер, уже похожий на ночь, окрасился отчаянными криками и хохотом. ***       Не в силах сидеть на месте, дожидаясь новых истязаний, Линн согласилась, неожиданно сама для себя, когда Вайолет предложила поглядеть на окрестности со стены. Бастард ещё не вернулся, но время вдруг стало течь так нестерпимо медленно, как будто подсказывало: это твои последние мгновения на свободе.       Никогда ещё она не видела неба столь красного и золотого: близившийся закат грозил отыграться разом за бледный рассвет и тусклый день. Над чёрным лесом темнела крупная туча, похожая на птичьей крыло — это она была горном, в котором калился железный диск и светился янтарём. От неё отделялись золотые крохотные хлопья-искры и отлетали вокруг, и плыли дальше, над крутыми холмами, проредившимися за время морозов да полёгшими от ветра. Воды Рыдающей, отражавшие зарево заката, казались жидким плещущимся огнём от того, как блестели да переливались всполохами.       — Он скоро вернётся. — Обречённо, утвердительно произнесла Линн.       — Ну так и хорошо. — В ответ на эти легкомысленные слова миледи повернулась так резко, что у неё самой закружилась голова. Как эта… Эта девка смела? Все синяки разом заныли, напомнив о причинах своего существования. А Вайолет только пожала плечами. — Видите? Вы же сами делаете из этого кошмар! Только сами себя страшите…       — Ах, саму себя? — Прошипела Линн сквозь зубы. — Да знаешь ли…       — Знаю… И все остальные в Дредфорте знают тоже…       — Замолчи сейчас же!       Она в ярости отвернулась, вцепившись пальцами в край стены рядом с островерхим мерлоном. Солнце выплыло из-за тучи и осветило поросшие лесом холмы, а с другой стороны, если бросить туда неосторожный взгляд, показывалась алая, как будто от крови, кромка Студёного моря. Прямо впереди можно было различить выгоны и крохотные усадьбы среди лесов; огромные красно-лиловые кряжи выступали с юга — Бараньи холмы. В другую сторону, на северо-запад, Линн боялась поглядеть, хотя чувствовала с той стороны ласкавший щёку ветер — это родной дом посылал ей ласковый поцелуй, своей несчастной дочери.       — Может, если бы вы встретили его по приезде, да поласковей, он бы…       Линн стиснула зубы. Хорошая жена уважает мужа. Разве она не выказывала уважение? Выказывала. Она приседала в реверансах, обращалась к нему так вежливо, как могла, и со дня приезда не сказала ни единого оскорбительного слова; это из-за бастарда о ней ходили отвратительные, грязные сплетни, из-за него она сделалась чахлой и измождённой, и это он — причина всех её несчастий. Более того, Рамси Болтон отыгрывался на своей жене за её же честность, то и дело припоминая об «измене». Он рассказывал ей отвратительные вещи про Теона, про вещи, в которых Грейджой признавался под пытками.       И Линн с некоторым трудом признавала, что последнее было больнее всего остального. Она вновь ощутила себя до одури одинокой.       — Ну, что ты замолчала? Продолжай. — Бесцветно проговорила она, выглянув на Вайолет. — Он бы что? Стал другим человеком? Превратился бы в рыцаря или хотя бы настоящего лорда, может быть? Если нет, то…       — Нет. — С нажимом ответила служанка. Линн кисло усмехнулась: что и требовалось доказать. — Но неужто вам не хочется облегчить себе участь?       — Кидаясь ему на шею? — Хмыкнула миледи, скованно проведя пальцем по шершавому камню. Солнце медленно пряталось под мохнатой шкурой леса. — Нет, не хочется.       В конце концов, страдания она заслужила. Те мальчишки… Ей ни в жизнь не расплатиться за них, и память об этом помогала Линн сжимать зубы да терпеливо сносить противные прикосновения и поцелуи, даже облегчила боль в тот раз, когда мужу вздумалось выпороть её розгами. И та страшная баба со своей поруганной дочерью — за них тоже… Тоже нужно было внести плату.       — Ну, на шею можно не кидаться! — Хрипло рассмеялась Вайолет. — Но щёчку-то уж подставьте… Чай, вы тоже не ледяная.       — На кого он охотится, ты знаешь? Почему вся свора на псарне?       — Ох… Миледи, видите ли, милорд, он… — Вайолет отчего-то закусила губу, а глаза у неё забегали. Задним умом Линн сумела догадаться, что именно должна была сообщить ей эта заминка.       — Понятно. — Она встала полубоком, наблюдая за вившимися в воздухе воронами. — А на детей… Он когда-нибудь охотился на детей?       Взгляд её стал тяжёл, как гранитная плита, и тёмен; проследив за тем, как побелело лицо Вайолет, миледи коротко улыбнулась — коротко и горько, и вновь встала лицом к стене, крепче сжав пальцами грубый красноватый камень. Вот золотое сияние побледнело, а красное зарево порозовело и стало нежным; всюду распространялся шум голосов, неуловимый шорох леса и плеск воды. Какой-то жук с жужжанием описал полукруг около Линн и улетел прочь. Ветер раздувал юбки её платья и волосы.       Всё это время мучимая смутной мыслью, что умудрилась позабыть в своих бедах о чём-то важном, она наконец вспомнила, вглядываясь в даль: Гэри. Даже если она больше не собиралась отправлять ту записку, нужно было непременно отыскать его. Линн не заметила, как от нажима оцарапала указательный палец до крови. И не сразу услышала гудение охотничьих рожков.       ***       Рамси заметил её ещё на подъездах к замку: малиново-белое пятно на стене постояло сколько-то, не двигаясь, а потом, когда он дунул в охотничий горн, двинулось прочь. Неужто вышла подышать? Теперь, когда стало ясно, что милая жёнушка ни словечком не солгала, бастарду радостно было увидеть намёк на некоторую перемену. Где-то позади везли Теона Грейджоя.       Никто не смел трогать принадлежавшее Рамси Болтону, а уж тем более обходиться с этим так беспечно. Да… Надо же, она и впрямь разодрала своему обидчику глотку — до чего занятная женщина! А чего стоили пристреленные мальчишки? Бастард даже успел ощутить гордость за успехи своей ученицы: приятно всё-таки знать, что его усилия не пропадали даром. И теперь он сгорал от нетерпения, въезжая в ворота родного дома, да зная, что там его поджидала леди-жена.       Стоило признать, нынче дышаться стало легче оттого, что неприятное да назойливое, как муха, сомнение, было, наконец, разрешено. А те двое… Бастард усмехался, воздавая по заслугам и решительности, и сообразительности Эстерлин, да самодовольно думал, что он-то всё-таки был у неё первым. Первых не забывают… Ему на ум пришло сегодняшнее путешествие лорда Теона в славный мир унижения и поругания, и Рамси осклабился, довольный собой донельзя.       Первым делом, въехав во двор, он оглянулся по сторонам, выискивая Эстерлин среди челяди; стоило спешиться, как на локте тут же повисла Миранда, обдав бастарда резковатым запахом, оставшимся после работы на псарне.       — Мой лорд! — С придыханием прошептала она. Обратив на любовницу не больше внимания, чем на попавшую под ноги крысу, Рамси прищурился, выловив взглядом движение на галерее. Леди Эстерлин степенно шествовала к крыльцу. — Как прошла охота?       Не сегодня. Не сейчас. Бастарду, прямо говоря, не терпелось оказаться с милой женушкой с глазу на глаз: жадно облизнув выступающий клык, он стряхнул с себя чужие руки и пружинисто направился ко входу в Великий Чертог — она уже остановилась там. Нет, теперь, когда всё прояснилось, леди Эстерлин стала казаться ещё милее! И, по мнению Рамси, её выход на люди означал, что и сама она вконец оклемалась.       ***       Линн холодно смотрела, как бастард с противной задорной ухмылочкой подходил ближе. По ступеням он только что не взлетел. Она собрала остатки все своих сил, чтобы не кривить лицо на виду у слуг, и без того излишне трепавших языками; взгляды многих глаз, знала Линн, скользили по её коже. Сперва она смотрела на ноги вороного коня, потом на поблескивавшую рукоять кинжала на поясе, а когда Рамси Болтон оказался в трёх шагах, глаза деть было уже некуда.       Взор Линн вдруг наткнулся на Миранду, ту девушку со псарни, и, увидев её злобное, перекошенное выражение, она словно очнулась. Она вмиг вспомнила все толки. Не стесняясь, люди смеялись над её унижением и страданиями: «…как она ревёт после него», — от слов, прозвучавших в голове, щёки Линн налились красным. Теперь не только от стыда; миледи, страшно вдруг разозлившись, подняла взгляд на бастарда.       — Леди-жена! — Что-то неуловимо изменилось в выражении его глаз, всё таких же страшных и алчно посверкивающих. Рамси Болтон взял Линн за локоть, потянув к себе, и, в первый миг брезгливо отвернувшаяся, она вдруг увидела среди небольшой кучки народу во дворе ту женщину, что сплетничала о ней.       — Гм! Вижу, ты жаждешь поболтать в кровати… — Угрожающе прошептал на ухо бастард, но его жена смотрела лишь в одну точку.       Женщина пренебрежительно улыбалась, скрестив руки на груди; её губы двигались, а Линн наяву могла представить, что она говорила о ней, своей госпоже. И что она позже расскажет товаркам: как жена бастарда воротила от него нос и кривилась, а потом рыдала всю ночь; как она жалка в своей слабости, как она беспомощна, настоящая плакса. Женщина качала круглой головой.       Ну уж нет.       — …возвращайся-ка в кровать! Застудишься — что я буду де…       Не дав договорить отвратительную речь, Линн взяла бастарда за рукав. Она привстала на цыпочки, притянув его к себе, и, зажмурившись, крепко поцеловала в губы - так, чтобы все видели. Она не даст повода говорить о себе вещи ещё более жалкие и постыдные.       — М-м, умница! — Так и замеревшую с закрытыми глазами, Линн потрепали по щеке. — Жди… Я приду сегодня ночью.       Оставшись одна на крыльце, она не справилась с выражением ужаса, исказившим лицо.