О количестве слов для признаний

      Simon Curtis — Flesh

      — шь?..       Хосок не сразу понимает, что ему задают вопрос. Фокусирует взгляд, часто моргая и выглядя при этом настолько забавно, что даже мило.       — Кофе будешь? — терпеливо переспрашивает Юнги, чуть склоняя голову к плечу и прищуривая глаза.       Да.       Да.       В том смысле, что да, Хосок будет кофе от Юнги. Хосок кивнул бы, даже если Юнги предложил бы ему чашечку машинного масла прямо сейчас.       — Эй, отомри, — он ухмыляется и щелкает пальцами перед хосоковым лицом. — Ты в порядке?       Да.       Да, конечно, милый, в полном. Просто засмотрелся на линию твоих бедер, потому что ты стоишь прямо передо мной, сука, абсолютно голый, и тянешься вверх к буфетному шкафчику.       Так что да, Хосок абсолютно в порядке. К нему никаких вопросов. А Юнги тянет губы в лисьей улыбке и, перегнувшись через стол, цепляет из вазочки печенье. Закидывает в рот, слизывает крошку кончиком языка, снова отворачивается к шкафчикам. У Хосока во рту сухо, он подается вперед, покачиваясь на табурете, и вздрагивает. Юнги смотрит лукаво через плечо, потому что услышал этот звук.       — Что ты делаешь, Хоби? — растягивая гласные произносит Юнги. — Мы ведь договорились, ты должен сидеть на месте.       Хосок гулко сглатывает, медленно выдыхает, сжимая пальцы на краю стола. Окна на кухне зашторены, но не плотно, густой солнечный луч проникает сквозь прореху и ложится прямо на бледные ягодицы, карабкается на поясницу при движении. Юнги совсем не скован в движениях, не смущен своей откровенной, языческой наготой. Хосок знает наизусть и вслепую подушечками пальцев может начертить линии его татуировок, вязи сложных узоров вдоль бедер и вверх по ребрам. Чернила под кожей яркие, Юнги бережно следит за татуировками. Шесть лет назад, когда Хосок встретил его впервые в гей-баре соседнего района, куда спустился по чистой случайности, он был таким же.       Хосоку было девятнадцать, когда он влюбился в двадцатипятилетнего Мин Юнги.       Мин Юнги было двадцать пять, и он совсем уже ничего не хотел, когда девятнадцатилетний Чон Хосок сказал ему:       — Вы лучший человек, которого я встречал. ***       Из всех слов, которые горели у него на языке, вместо сотен тысяч вариантов от банального «привет» до простого молчания, ведь он мог просто пройти мимо, Хосок сказал именно это. То, что кроме никто не произносил. И взгляд у него был тогда совсем-совсем распаленный, пальцы дрожали от желания схватить незнакомца за запястье и увести из этого места подальше — не позволило сознание элементарных человеческих границ. Хосок, он ведь не сумасшедший, не одержимый, не в экстазе возбуждения от единственного выпитого коктейля был. Хосок, он ведь с восхищением своим просто справиться не мог, когда столкнулся с Юнги в тесном коридорчике, соединяющем зал и уборные.       Юнги одет в форму танцующих мальчиков, взъерошен, нервно одергивает детали своего костюма, поправляет и перекручивает порванные кем-то из гостей колготки. Проигнорировав случайный толчок, торопится обратно в зал, но обойти вставшего на пути мальчишку не получается — Хосок находит в себе смелости преградить ему путь. На одежду открытую не смотрит, только в глаза. А у Юнги зрачки размером с радужку, виски влажные от пота и дыхание тяжелое. А еще, если присмотреться, отросшими волосами синяки на шее прикрывает.       Хосок с трудом контролирует выражение лица и говорит совсем не то, что Юнги привык и научил себя принимать в виде вульгарных и примитивных буквенных сочетаний по типу «ты такой сексуальный», или «ты сверху или снизу?», или «прогуляешься со мной до мотеля?».       — Вы лучший человек, которого я встречал, — так, словно это ничего не значит, ничего не стоит. Юнги тогда так подумал, потому что словами вроде этих не принято раскидываться в первые три секунды знакомства.       — Я в приватках не работаю, — Юнги задолбан, Юнги устал. Он не будет любезничать с мальчишкой со спермотоксикозом.       — Вы не… — неправильно поняли в робкой попытке удержать, разговорить, остановить. Но его уже никто не слушал.       Юнги, раздраженно дернув плечом, протискивается уже мимо Хосока в сторону пульсирующего эпицентра, ероша попутно свои сухие, выбеленные волосы, а Хосок мотает на ус — ему, возможно, нравится, когда трогают волосы.       Потом оказалось, что действительно нравится. Юнги с ума сходит, когда в постели Хосок оттягивает его пряди, медленно, с оттяжкой подготавливая под себя, целуя при этом так нежно, заботливо, а потом — обжигающе, почти клеймя и благодаря в то же время за то, что позволил.       …- С сахаром?       — А?       — Говорю, с сахаром кофе тебе, солнышко? — у Юнги и волосы давно другого цвета, — малиновые, с мазками выбеленных прядей, и это такой цвет, что Хосоку иногда хочется своего парня просто съесть, — и взгляд другой совсем. Не враждебный, не колкий, не агрессивный. — О чем это ты задумался?       О тебе. Конечно, о тебе.       Не потому, что он шастает голый по их общей кухне… хотя, и поэтому, конечно, тоже. Просто он… Когда Хосок в него влюбился, он был совсем разрушенный. С разорванным сердцем, надеждами, одеждой. Брошенный, бессмысленно идущий вперед без осознания собственного пути, онемевший весь до полной потери чувствительности и чувственности — вся страсть на рабочем шесте, вся боль в таблеточных кружках. Дышал через раз, смотрел сквозь лица.       — Вы лучший человек, которого я встречал, — это Хосок потом доказывал.       Не в том смысле, что ему это было в тягость — напротив, он вне себя был в те моменты, когда Юнги хоть сколько-нибудь к нему раскрывался, рассказывал, позволял себя слушать. Хосок его поначалу только в баре найти мог, потом номер выпросил, на улицу погулять вытягивал, кофе сладким поил или какао, пирожными там угощал, в общем, все, как у людей.       Сложно это было. Юнги, он же такой упертый, такой самостоятельный, а тут — мальчишка девятнадцатилетний.       — Ты красивый, хён.       — Ты живой же человек, хён! Не мучай себя.       — Мой хён самый ценный, самый лучший!              — Мой хён, хён, мой хён…       — Я таких особенных людей не встречал, — говорит тихонько хёну на ушко, а тот ершится, шипы выпускает, потому что не верит. Потому что не может такого быть, но Хосок, он же тоже упрямый: — Сейчас не верь, потом обязательно мне поверишь.       — Смотри на меня, хён, смотри на меня…       А Юнги боится. Он ведь тоже человек, из плоти и крови, и когда Хосок по одному начал чувства его воскрешать и расправлять, стало страшно. Вдруг он, такой разбитый, с грузом своих прошлых неудач и разочарований, этому мальчику постоянно будет делать больно? Вдруг так и будет все время — один лечит, другой калечит?.. Но к тому моменту Хосок уже со всем разобрался. Структуру и природу чужую выучил наизусть, вслепую каждый изъян, каждый шрам найти и пересказать может, а потому и страхи понятны, и опасения.       Из всех слов, которые горели у него на языке, вместо сотен тысяч вариантов от простого и честного «все будет хорошо» до простого молчания, Хосок сказал именно это:       — Я не знаю, как будет. Но я хочу быть с тобой, хён. Можно?..       Юнги, он ведь, кажется, пропащий человек. Взрослый, здоровый, а работал в свои двадцать пять стриптизером в затасканном гей-баре. А Хосока, этого солнечного мальчика, вообще непонятно как туда занесло шесть лет назад.       — Таких, как ты у меня, больше нигде нет, — плавным выдохом в чужой затылок, когда Хосок, наконец, подрывается с места. Потому что терпеть уже не возможно, потому что Юнги его, проказник, дразнит, пусть и знают оба, что на долго их не хватит. — Самый ценный.       Юнги к этим словам с трудом, но привык. Хосок его приучил к нежности своей, к касаниям без повода и подтекста, и оказалось, что Юнги очень тактильный. Просто никого у него не было, а теперь вот есть один самый близкий и родной человек, который не спасал, не приручал, не вытягивал, не давил никогда. Просто любил. Без причин, поводов и условностей. Без предрассудков, брезгливости, попыток переплавить, залить прежнюю смесь печалей, горестей и колючек в новую форму.       Юнги не нужно ничему учить и не нужно спасать. Нужно было просто показать, что и он, который в своем сознании себя уже давно похоронил, тоже кому-то важен. Ценен. Кем-то любим.              Юнги сам всему научился. Завтрак заботливо готовить научился. Целовать без страха и липкой испарины, словно все это часть работы и ему за это заплатят, тоже научился. С душой своей перелетной и суетливой тоже разобрался, потому что не полюбить этого светлого мальчика в ответ не получилось, несмотря на страхи, поводы и условности. Он ведь такой на признания щедрый, такой трепетно-внимательный, что в моменты их общей страсти часто шепчет на быстрых порывистых выдохах:       — Люблю. Люблю. Люблю.       С самого первого взгляда.