Уходи

Рафаэль лежит на койке, которую в солдатских казармах с сарказмом называют кроватью, но сон почему-то не спешит забирать юношу в свое царство. Грушницкий думает, думает думает, но как бы сильно не пытался он отвлечься, в голове всплывают глаза. Неприятно колючие, черствые, грубые, а все-таки немного грустные — карие, с зеленоватым отливом. Печоринские. Солдат морщится и закрывает глаза, усиленно трет ладонями виски, распаляя кожу, а все равно — не помогает. Вот сегодня (или уже вчера) вечером он стоял с ним так рядом, а новое чувство за пару секунд до того захлестнуло и не отпускало, от того то Рафаэль и подошел к офицеру. В любом другом случае испугался бы, застеснялся, да и вовсе не посчитал бы нужным уделять внимание этой смазливой выскочке, а здесь не смог. Увидел Григория таким счастливым рядом с Верой и захотелось почему-то вырвать его из счастья, раздавить и самолюбие его втоптать в землю отчаянно, потому что Печорин, право, юношу из себя выводил постоянно. Так еще дружок его этот, прихвостень, Верховенский. Мерзкая сволочь, а все же на лице отблески человечности заметны, а от того Рафаэлю неприятно, но уже от себя, что ищет во всех вечно хорошее и никак смирится не может с тем, что мир вокруг — то еще скудное место, обремененное скукой светского существования. «Боже, куда меня понесло?» — вопрошает Рафаэль сам себя и переворачивается на живот, дабы уткнуться лицом в подушку — сердцем чувствует, что из глаз вот-вот слезы бессилия потекут, а сдержать их надобно, а потому пусть их поглотит подушка. Грушницкий лежит так пару минут, тело его подрагивает, а сам юноша едва сдерживается, дабы не перевернуть здесь все вверх дном — и еще одно новое чувство, похожее на смесь ярости и досады, которое с головой накрывает и думать больше не о чем не получается, сердце занимает лишь всепоглощающая злость. «И что же ты сделаешь?» — спрашивает сам себя, а перед глазами снова это лицо, усмешка на нем, скрещенные руки в знак готовности к борьбе, ровная осанка, расправленные плечи — Печорин будто наперед все прогадывает, знает, как дальше все будет и от того ему скучно? Ну раз так надо сделать то, чего этот выскочка не ожидает — сломать его планы, разворошить сознание и заставить наконец чувствовать то же, что чувствует Грушницкий прямо сейчас. Не одному же ему мучиться. Рафаэль отнимает лицо от подушки и усмехается — в его голове постепенно появляется план — о да, сегодня он знатно повеселится. --- Григорий просыпается рано — дурацкая привычка еще с фронта осталась, когда на Кавказе служил, да и на водах юноша относительно недавно — всего-то лечится после ранения, а потому скоро уже возвращаться обратно, так что, может и хорошо, что привычка не уходит — на войне спать опасно, можно жизнь свою проспать. Печорин потягивается и медленно садится на кровати, сдержанно зевая. «Какое же сегодня хорошее утро! И так, куда же мне сегодня пойти? Ах ладно, пока пойду прогуляюсь по Пятигорску.» Печорин встает с кровати и подходит к зеркалу — юноша давно за собой заметил, что ему нравится смотрелся в зеркало, и раньше Григорию, честно признаться, с этого было противно, потому что он, как баба, в зеркало любуется и думает, какой же он обалденный мужчина, а сейчас привык уже, и дни хорошие он всегда начинал с зеркала. Печорин одевает рубашку, висящую на стуле рядом, подворачивает ее воротник и надевает мундир поверх нее — без мундира Григорий никогда не выходил на улицу, потому как без эполетов своих Печорин чувствовал себя от чего-то слабым и немощным, будто слабость свою всему миру показывал. Григорий себе улыбается в зеркало, замечая однако, что лицо его за время пребывания на водах в противовес Кавказкой войне немного осунулось, да синяки под глазами виднее стали — странно это, вода ведь лечить должна, а выходит наоборот. Ну ничего, главное Грушницкому это будет не важно, девушки, что стайками бегают за Печориным, и вовсе таковых изменений в лице статного офицера не заметят, потому как кроме статуса и фигуры их не волнует более увы ничего, а потому и самого Григория волновать это перестает так же быстро, как и начинает. Странно однако все это: куда бы Печорин не приехал (а бы он уже много где), но даже на войне, где все казалось бы на одно лицо, нет дела до души. А может внутри Печорина ее и вовсе нет? Вдруг он просто красивая оболочка с пустым содержимым? Лицо юноши омрачается скукой и тоской, а от того он скорее отходит от зеркала — хороший же был день и зачем только пустился в надоедливые размышления? Григорий скорее выходит из своего дома — сбегает от собственных мыслей и видя перед собой привычных глазу дам щурится от летнего солнца, которое ненарочно бросает свою лучи прямо в глаза офицера. Григорий расправляет плечи, как и прежде и идет уже спокойно — мысли, завидев общество людей, сбежали позорно, а потому офицер не думает сейчас вовсе не о чем, бесцельно блуждая взглядом по людям вокруг. Знакомых лиц он не видит, но как назло все девушки, что замечают его улыбаются, подмигивают ему, мило хихикают — Григорий оказывается принужден ими уйти с оживленных улиц, что он и делает, сворачивая в какой-то малолюдный переулок — их симпатия снова может вызвать мысли, от которых Печорин сбегает. Юноша идет так быстро, смотрит лишь себе под ноги, дабы забыться, словно во сне и останавливается лишь тогда, когда головой утыкается в чью-то грудь. Григорий поднимает голову и его бровь взлетает вверх, сообщая об недоумении своего хозяина. — В чем дело, Григорий? Под ноги вас смотреть не учили? — холодный голос обжигает уши, а от того Печорин морщится, но быстро отходит от Рафаэля, который, конечно же, совсем случайно появился на этой улице и совершенно случайно не отошёл, дабы пропустить Печорина, а пошел на него, может чтобы вывести его из мыслей, в которых юноша погряз? Григорий скрещивает руки на груди и не отвечая на вопрос смотрит на солдата, который одёргивает край своей шинели. — Вы что оглохли? — Зачем же вы так грубо со мной, Грушницкий? — парирует Печорин и губы его расплываются в улыбке страдальческой — сейчас Григорий совсем не хотел встретить того, кто виновен во всех этих мыслях, кто внутри Печорина разбудил то, что так давно спало и за это Григорий уж явно Рафаэлю вовсе не благодарен. — Вам то какое дело что со мной? — уже более грубо отвечает Григорий, немного напирая на Грушницкого, но тот подходит ближе к Печорину, вынуждая его для начала ослабить свои нападки. — Знаете, дела бы не было так бы не спрашивал. — насмешливо улыбается Грушницкий, а сердце в груди почему-то так бьется сильно — хоть на Печорине мундир офицерский, а сам он сейчас вовсе не похож на того вычурного юношу, что вчера еще смеялся над Грушницким тайно и вёл его за собой неосознанно для самого солдата. Но сейчас, что такое с Григорием, отчего он так слаб и не может больше держать ситуацию в своих руках, да по лицу его видно. что и желания сейчас у него такового нет. Сейчас Печорин очень слаб — осанка его пропадает, как в первый день их встречи на балу и офицер отступает еще на шаг назад, отводят взгляд в сторону. — Грушницкий, прошу вас, мне нужно уйти, у меня нет сейчас желания говорить с вами. — достаточно мягко и вежливо, без сарказма, в отличии от предыдущих фраз говорит Григорий, мягко улыбаясь и поднимает взгляд на Рафаэля обратно. Грушницкий несколько раз глубоко вдыхает воздух, отчего даже голова начинает кружится и подходит к Печорину ближе, вынуждая того почти вжаться в стену, на удивление испуганно — Рафаэль особо не понимает, что он сейчас делает, просто сердцем чувствует, что что-то делать надо, а испуг Григория даже напрягает немного, но Грушницкий улыбается виновато и обнимает юношу за плечи, отчего Печорин касается головой груди Рафаэля и отрывисто выдыхает, нерешительно обнимая солдата в ответ. — Что вам нужно? Что вы от меня хотите? — с нотками отчаянья спрашивает Григорий, ощущая снова этот знакомый запах солдатской шинели и табака, отчего тихо усмехается — в груди медленно разливается спокойствие, а мысли только сильнее стесняют мозг, заковывая его будто в цепи: Печорин четко теперь понимает, что что-то не так, и это что-то стоит прямо с ним рядом и обнимает. Зачем? Не понятно. Григорий понимает, что слабость свою показывает сейчас Грушницкому, а потому вздыхает разочарованно — сделать уже ничего нельзя, Рафаэль уже понимает, каков Печорин на самом деле, а потому Григорий позволяет себе расслабится на пару минут и укладывает голову на плечо Грушницкого, чувствуя на пару секунд умиротворение. Рафаэль запускает одну руку Григорию в волосы и слегка поправляет их, после чего Печорин отстраняется, будто ему хватило этой толики времени на успокоение, и разбито Грушницкому улыбается. — Раз уж вы не хотите от меня ничего, я тогда пойду? Рафаэль отходит от офицера, позволяя ему поправить немного съехаший мундир и стряхнуть штукатурку с эполетов, однако в груди Грушницкого все еще что-то копается, будто все чувства и мысли с ног на голову ставит, все мировозрение переворачивая — хочется сделать что-то еще, но вот что? Или Рафаэль и вовсе с ума сходит и все, что сейчас происходит, полнейшая ошибка. Для чего все это? Печорин наклоняет голову в знак прощания и разворачивается, дабы уйти домой — по-дурацки закончилась эта прогулка, надо было лучше и вовсе дома сидеть, потому что от мыслей стало только хуже — утром их было совсем немного, а сейчас, после всего того, что произошло, мысли еще сильнее встрепенулись, будто с новой силой воспряли из праха былых надежд и воскресили в сердце давно убитые чувства. «Где же твоя былая ненависть, а? Господин безразличие.» — злобно спрашивает себя сам Печорин и кусает губу до крови от досады. — Григорий, стойте! — Григорий закатывает глаза и останавливается, медленно разворачиваясь к Рафаэлю. «Прошу тебя, только не начинай вести себя как влюбленная девчонка. Неужели на тебя пришлось потратить времени даже меньше, чем на княжну, коя внимания моего не стоит от того, что скучна?» — Грушницкий на удивление стойко стоит под взглядом стремительно холодеющих глаз Печорина, который пытается увидеть в глазах напротив страх, а видит лишь улыбку, будто насмешливую, от того ему еще неприятнее становится. — Спасибо вам — юноша быстрым шагом уходит с улицы, а Григорий остается на ней стоять. Все, что произошло пару минут назад слишком странно и не понятно — что теперь делать с чувствами, как общаться с Грушницким, что он понял, зачем обнял? Не понятно ничего, ответов нет, а внутри смута какая-то от которой все ломать хочется. В настроении гораздо хуже обычного Григорий возвращается домой. «Я снова ощутил то, что так давно забыть желал. Но здесь уже виной не Вера, а Грушницкий, боже, что со мной происходит? Мне кажется, я с ума схожу. Я не чувствую над ним власти, он будто кукловод дергает меня за ниточки, а я подчиняюсь. Он искуснее проводит меня за нос, боже, он издевается надо мной. Право издевается. Я не могу знать, что он сделает завтра, я не могу знать более ничего. Я никогда не чувствовал себя столь слабым. Я боюсь его, кажется право боюсь» — офицер отбрасывает от себя дневник на стол,едва не опрокидывая на стол чернильницу и хватается ладонями за голову, взгляд его, полный безумия, скользит по комнате — страх, цепями сковывает движения, каждый шаг отдается болью в сердце, только не это, только не снова. Григорий только сейчас понимает, что на улицу свернул совсем не случайно — будто даже мысли в голове его подменены и Рафаэль все нарочно устроил так, дабы мучить Печорина долго, смеятся над его страданиями, разбудить страх и заставить ощущать все то, что долгое время чувствовали его жертвы. Григорий в ярости резко зашторивает окно, закрывает дверь на ключ, и с отчаянной силой пинает ногой половицу, которая под таким натиском ломается. Под нее как раз Печорин и закидывает ключ, чтобы не было соблазна открыть дверь, после чего возвращает половицу на место и падает на кровать — он даже не может понять и описать, что чувствует, день этот сумашедший, лучше бы и вовсе сегодня Григорий не жил, хоть бы это мимо прошло и завтра вернулось бы все на свои места, дабы Григорий не ощущал вовсе внутри ничего больше. Печорин рвет руками подушку, крича истошно в её остатки и захлебывается слезами — кулаками после подушки юноша истязает кровать, а останавливается лишь тогда, когда боль поглощает тело. Григорий переводит невидящий взгляд на свои руки — оказывается, уже несколько минут, Печорин отчаянно бьет руками железные прутья кровати, а потому говорить, что происходит с его руками не стоит, от того, что выглядят они ужасно. Григорий несколько раз глубоко вздыхает и встает с кровати, разбитый изнутри, как и она сама. Надо бы где-то найти бинты, потому как дома их нет, а дверь не открыть, потому что ключ под полом, да даже если бы и был он на столе офицер бы так не рискнул, потому что только сейчас мысли наконец отпускают, весь мозг занимает пронизывающая руки боль: возможно, Григорий даже сломал себе пальцы, но это пустое, главное, что голова наконец чиста и ярость уступила место спокойствию. Печорин ложится на кровать, заматывая руки в простынь, дабы на глаза не попадались, как вдруг в дверь его начинают стучать. — Мсье Печорин? Отчего вас не было сегодня? Я же пригласила вас вчера. «Боже мой, неужто Вера? И как я дурак мог забыть о том, что она звала меня.» Григорий закрывает лицо окровавленными руками и снова начинает плакать от бессилия — сегодня все совершенно против него. — Отчего вы не отвечаете? Ежели вы дверь не откроете, я позову ближайшего мужчину и он ее выломает. — угрожает Вера, а Печорин грустно усмехается — пусть выламывают, сам он ее не откроет, а так хоть Вера поможет ему, принесет бинты. потому как боль с каждой секундой лишь увеличивается. — Я все сказала, я зову на помощь. — Григорий слышит как кто-то мелкими шагами удаляется от его двери, а спустя некоторое время она трещит от того, что на нее наваливается плечом сильный мужчина — кто правда неизвестно, ну да не очень то интересно. Печорин лежит уже на кровати спокойно, слезы остановить более менее получилось, а потому теперь и на лице Григория кровавые разводы — он утирал их окровавленными руками. Мужчина наваливается снова и дверь подается, как Печорин сегодня Грушницкому, после чего мужчина отходит в сторону а дверь падает на пол дома, в который начинает проникать солнечный свет. Вера заходит в дом — Григорий прибраться естественно не успел, а потому после его сегодняшней ярости все вещи разбросаны по полу, подушка и вовсе во всех частях дома, ежели обрывки ткани ею все еще можно назвать, а руки Григория — первое на что падает взгляд Веры — в крови, да и кажется пальцы некоторые вовсе сломаны, потому как выглядят они ужасно. — Что с вами? Боже мой, что с вами? — восклицает Вера, которая останавливается по-середине комнаты и глаза ее испуганно бегают по обмякшему телу Григория.— Лежите здесь и не смейте уходить, я сейчас приду. — Печорин усмехается снова, потому как узнает в девушке былую бойкость, не понятно только для чего Вера так решительно помогает ему, но если хочется, так пожалуйста — Печорин запрещать не намерен. Девушка возвращается так быстро как может и как назло не одна — Григорий поднимает на вошедшего настроенный взгляд, дабы понять, кто увидит его в столь печальном состоянии, но замечает, благо, неизвестного себе человека, верно доктора, потому как Вера называет его: Доктор Вернер. Печорин заметно веселеет, потому как человека этого он не знает, а значит и впечатление его для Григория не особо важно, тем более руки с новой силой начинают болеть, отчего мысли Печорина от личности доктора снова переходят к травме. Вернер осматривает руки Григория осторожно, стараясь лишний раз не трогать пальцы, но когда их касается Григорий болезненно морщится. — У вас сломано три пальца, юноша. Пока могу предложить лишь бинты, а завтра придете ко мне, я подумаю, как можно вам помочь. Печорин вздыхает тяжело и с согласием кивает, потому как боль в любом случае останется и терпеть ее придется еще очень долго, а ведь все это лишь из-за одного пика ярости, а если быть точным из-за одного человека: Грушницкого.