Оборотень

      — А слышали, что говорят? К Енисейскому по ночам оборотень ходит! — парень с ломкими русыми волосами вроде и шептал, но так громко, что слышал это не только его друг, который на него посмотрел с таким недовольным видом, словно речь шла о чём-то запрещённом, но и все молодые, что у костра вечером собрались. Что не удивительно, обращалась то он явно не только к нему, — Плечи с аршин! — он отмерил руками эти самые плечи, словно лично оборотня видел. Навёл он шума своими словами. Каждый тут же оборотня вспомнил.       — Я слышал, что берендей! — послышалось с одной стороны, да с такой уверенностью, словно мальчишка этот с длинными темными волосами, не только оборотня видел, но и знался лично, и как обращался тот, тоже видел. Конечно, легко поверить, что оборотень, у которого в человеческом теле плечи с аршин в виде животного является медведем.       — А вот и врёшь! Вервольф это был, самый настоящий, — низкий юнец, сидящий рядом слегка пихнул друга в плечо, выражая своё несогласие. Конечно, дети более остро воспринимали споры на подробные темы. Интересно же поговорить о нечистых, пока взрослые сами такой разговор завели. Раз сами начали, то, небось, и не отругают.       Спор на том и затянулся. Каждый говорил, кого видел у Руслана вечером, да каким этот кто-то был. Даже общие черты выделили — высокий, да крупный. Волос у обороня непременно должен быть тёмным, а брови — широкими. И ни у кого сомнений не было, что действительно являлся он к Енисейскому, да что не из их деревни. А зачем являлся, да почему Руслан его в свой дом пустил, то никому не ведомо, да и не интересно было. Пуганый народ голые факты любит.

~•~

      — Выпей, милый, пей до дна! — в избе Руслана свечи горят, да смех звонкий слышится. Льётся пенная брага из его погребов, да вся в кружку милого гостя. Ряженый сидит сам Енисейский, щёки красные, то ли от хмеля, то ли от смущения, да радости. Платок на плечах расписной — дорогого стоит, да подарок то, как не надевать. Он смеётся, улыбается своему гостю, да глазки строит.       Красивый Руслан. Самый красивый на деревне, ни девка, ни юноша с ним в красоте не могут сравниться. От того и горделивый. Всегда голову вверх задирает, да перебирает ухажёров, слишком дешёвые подарки не принимает. А пляшет как! Ох, да когда Руслан кружится в танце, нет ни у кого права не смотреть, да не восхищаться такой красотой. Весь мир тогда замирает, чтобы посмотреть, как порхает он по дому старосты, где все гулянья проходят, да чтобы послушать, как стучат каблучки сафьяновых его сапожек.       — Да как же, недозрелая луна, тебе отказать, — соглашается гость. Он выпивает до дна, не желая ли оскорбить хозяина, али действительно нравится ему напиток, но стоит ему поставить стакан, как Руслан ему сразу же кружку наполняет. Хороший у Енисейского хмель — каждый на деревне знает, что если и покупать, то только у него. Да на всех праздниках его алкоголь на столах, — Раз тоску свою звериную заливаю пенной брагой, — и то верно, не лукавство. Кто перед Русланом сидит? Человек, волк, рысь, аль медведь? Зверь сидит, да по-человечески говорит, а взглянешь в другую секунду, то и не зверь, а молодец ненаглядный, красивый, да надёжный. А уж моргнёшь — так и не человек и не зверь, а только образ размытый, глазу неподвластный.       — Что же за тоска тебя гложет, Дугар? — Руслан платок поправляет, наклоняется к зверю через стол, словно ждёт, что тот ему тайну какую поведает. Для него всё происходящее, что сказка таинственная, раз за столом его оборотень сидит. Енисейский сказки любил до трепета, а что уж рассказывать, да слушать, если сам он в сказке живёт теперь. Глаза янтарные на него смотрят внимательно, магия из них словно льется, а он только старательнее на взгляд отвечает, — Расскажешь, да и душе легче станет, — по улыбке Дугара понимает Руслан, что нет у него души. Неужто неправду рассказывали, что и чудища душу имеют?       — Что ни вечер, то мне, молодцу, ненавистен родной терем, — заводит он, словно всё-таки ошибся Руслан. Задумчиво, да не слишком таинственно. А Енисейскому и на месте тяжело усидеть: коль действительно у зверя целый терем, то он к нему и без сватов пойдёт, — И кручина, злее половца, грязный пол шагами мерит, — у Руслана мурашки по рукам бегут, когда Дугар свою большую ладонь поверх его кладёт. Ласково так, заботливо. И прикосновение чужое впервые за долгое время не вызывает раздражения. Воля бы его — хоть весь этим рукам отдался.       — Выпей — может, выйдет толк, — он вновь подливает алкоголь, словно действительно видит в этом лекарство от всех бед, которые могут беспокоить. Что заерь, что человек, а целители всё равно рану спиртом обмывают, — Обретёшь свое добро, — Руслан руку свою слегка двигает, переплетая свои пальцы с пальцами Дугара и улыбается ласково. Тяжело грустить, когда сидишь рядом с человеком, улыбка которого сияет ярче не солнца людьми любимого, а луны, что душу оборотня приручила. И, может, действительно повлияла бы та улыбка и на Дугара, если бы не та же самая луна.       — Руслан, да как представлю я, что сейчас встану, выйду, хлопну дверью я, а там тишина вокруг деревни, так больно в груди, — зверь свободную руку к этой самой груди и прикладывает, чтобы, значит, убедить Руслана в том, насколько болезненно ему ощущается расставание, пусть и недолгое, — Я бегу по деревне, по лесу бегу, по полю, да на небе опадают звёзды перьями на следы когтистых лап. И сам я не свой, вернуться хочу, а сам…! — Дугар резко прерывается, а в глазах его сверкает не тоска человеческая — боль звериная. Как волк смотрит, когда его волчат охотники перебили, а волчицу на шубу пустили, как медведь смотрит, когда его мужики толпой затравить решили. Так и он человек, али зверь смотрит на Руслана. Встаёт Дугар резко, чудом из кружки не выливается напиток хмельной, — А сам я обманут ночью пьяною, до рассвета не дойду, потеряюсь в степях, ни к тебе не вернусь, ни домой не являюсь, — и ушёл бы он, как пророчил, если бы Руслан с места не вскочил. Быстро он зверя лютого, да неопасного обнял, к сердцу своему горячему прижимая. И не побоялся, когда по волосам его лапа погладила медвежья… Или волчья?

~•~

      — А слышали, что говорят? — вновь звонко раздаётся на ярмарке. Ох, народ неграмотный, всё-то им только и надо, что всех поскорее обсудить. Всем косточки перемыть, каждую сплетню на всю деревню рассказать. Не ясно, кто на этот раз разговор завёл, да каждый услышал на главной площади, — У Енисейского волчонок поселился! Настоящий волчонок, — да удивился что-ли кто о том, что про Руслана снова речь завели. Так уж теперь складывается, раз он с оборотнем живёт, да не стесняется.       — А вот и не волчонок! Котёнок это рысий, вырастет, да весь скот перегрызёт! — говорит вновь же мальчишка с тёмным длинным волосом, подрос он за это время, да мальчишкой от этого считаться не перестал. С его характером в мужики-то не выбиться. Уверенности в его словах всегда теперь много, да неоправданная она. Потому и смеются над ним, да слова всерьёз не воспринимают.       — Какой там котёнок! Медвежонок, вылитый медвежонок! Не только скот, но и нас самих съест, не побрезгует, — по обыкновению поправляет его друг, словно специально ужаса нагоняя. Знает, чем народ пужать, вот и не отказывается от веселья. От звонкого его голоса каждый замолк сначала, а потом с новой силой встал гул на площади. Вся ярмарка загудела, стремясь придумать, как бы от волчонка-котёнка-медвежонка избавиться, если он опасность такую деревн сулит. Никто, конечно, в этой опасности не уверен, потому обсуждают ещё и то, есть ли вообще этот волчонок-котёнок-медвежонок, и стоит ли вообще что-то предпринимать. И зверя лютого, который с Русланом живёт и дитё звериное охраняет тоже с языков не снимают.       Гудит ярмарка. А Руслану-то и не стыдно. Обнимает он дитя малое, то не зверь совсем, обычный человеческий ребёнок, да только в глазах его плещется золото звериное, что у Дугара также сияет. Что луной даровано, да ей же подчинено.       — Был волчонок — станешь волк; коль котёнок — станешь рысь, — успокаивает он дитё своё, али лунное, по волосам поглаживая. А ребенок (Никиткой прозвали маленького), лишь к бедру отца прижимается, уверенный, что страшны ему звери, о которых тот говорит, — Медвежонком в людях звался ты, как вырастешь, так выйдет лютый зверь, — и слышно, гордится Руслан своим сыном, даже если от него в ребёнке ничего нет, хоть и похожи они как две капли воды. Ласков он, да нежен к дитю.       — Как папа? — единственное, что Никита спрашивает, очевидно, не Руслана имея в виду. Не знает дитятко, что рядом Дугар стоит, иначе бы смутился своего восторга. Стеснялся он папы своего настоящего, зверя опасного, да сильного. От того и с Русланом больше был, убеждённый, что он, красивый и заботливый, поможет ему с отцом сблизиться.       — Как папа, — соглашается Руслан, оборачиваясь только, чтобы Дугару улыбнуться. Не жалеет он, что так его жизнь складывается. И перед зверем лютым страха не чувствует.

Так, выпей — может, выйдет толк, Обретешь свое добро, Был волчонок, станет волк, Ветер, кровь и серебро.