Начало весны. Личунь.

Увидев дым, хоть и догадываясь, что он от костра, не спавший нормально несколько недель Вэйянь Цин, на всякий случай заглянул за забор, решив удостовериться. Чёрные, с фиолетовым отливом глаза распахнулись, и тот громко гавкнул: — Зверьё, ты чё делаешь?! Вэйянь Цин на мгновение решил, что его вернуло в прошлое, потому что он уже видел похожую сцену, где Ши Сянь пытался согреть свою кожу подобным образом в десять! Вздрогнув, Сэцуко тут же выбросил горящую палку обратно в костёр. Добравшийся до того, кого назвал зверьём мужчина схватил юношу за руку. — Где твой отец?! — ужаснувшись кровавому зрелищу. Поморщившись, Сэцуко замычал от боли. — Чем ты здесь занимаешься, мелкий безумец?! — аккуратно насыпав на ту снег. — Ци Гуань!! Собака ты поганая! «Г-господин, Сэцуко хотел п-проверить, только проверить, прошу прощения, простите, извините!» — Чё ты хотел проверить?! Так я тебе скажу, умственные способности у тебя ничтожны! Это чё такое?! Из-за страха, Сэцуко всё-таки пришлось признаться: «Может ли огонь пожрать меня! Сэцуко не безумец, и не зверьё, всего лишь захотел проверить! Господин, запястью больно!» Вэйянь Цин ослабил стальную хватку. «Сэцуко привиделось, он неуязвим от огня, это напугало меня! Я не мог отделаться от ощущения правды, поэтому захотел проверить, чтобы прийти к равновесию! Сэцуко не безумец и не вытворяет глупостей! Сэцуко проверяет!» Вэйянь Цин по привычке чуть не отвесил ему затрещину за тупость, но, к счастью, успел вспомнить, что эти люди не совсем люди, точнее, вообще не люди. Мужчина словно проглотил язык, не имея представления, что можно сказать в этой ситуации. Избегающий прямого взгляда юноша тихо «хмыкнул» от продолжающейся боли и тогда Вэйянь Цин опять взорвался: — У тебя уже всё в волдырях! Это по-твоему проверка и не безумие?! Сэцуко расстроенно оголил зубы в хмурой улыбке, тяжело выдыхая. «Конечно же, конечно же только коснувшись огня, меня обожгло и я одёрнул руку, но этого оказалось недостаточно, чтобы сжечь всю тревогу, я решил убедиться наверняка, моя кожа тонкая, от этого процессы стремительны, я не держал и минуты, совсем немного». — снова выдохнув. — Где твой отец? — озираясь по сторонам. — Где вообще хоть кто-то в этом доме?! Почему ты здесь один! Опасливый взгляд встретился со всё ещё грозным. «Сэцуко может быть и один, почему кругом считают, что за мной непременно требуется слежка?» — … «Ещё два года и будь я вечностью, считался бы тогда совершеннолетним». Справившись с внутренней злостью Вэйянь Цин кивнул. — Тебе привидится, не можешь умереть, что ты будешь делать? «…» «Сэцуко не настолько странный». — А если бы твоя одежда загорелась?! «…» «Поэтому Сэцуко и закатал рукава, прежде намочив». — Где твой отец? «Господин, прошу вас, не ссорьтесь с ним из-за моего поведения, даже если оно вам кажется достойным ссоры». — Почему ты не сказал ему или хоть кому-то?! Часто заморгав юноша вновь свёл брови. «Меня уже успокоила матушка дяди, но я остался неспокоен». — А дядя твой где? — уже не так пугающе. «Я могу быть один, никто не обязан со мной находиться, когда у самих дел и чувств по горло». Мужчина цыкнул и закончил бурить того уничтожающим взглядом. Возможно, чужое спокойствие передалось и ему, поэтому он больше не хотел задушить Ци Гуаня. Пожираемые пламенем дрова трещали, в округе стоял запах дыма и мороза, но не сильного. «Меня попросили разжечь костёр, не гасите». Вэйянь Цин перестал закидывать всё мокрым снегом. «Третий дядя с отцом Ли будут жарить мясо и рыбу». Вэйянь Цин направился к дому, но услышав «Вы про меня расскажете?» остановился и обернулся. — Конечно, расскажу! «Сэцуко сам признается». — Вперёд! «Простите меня, господин». — поклонившись. — Залечи обожжённую руку, или скажешь, как и твой дядя, само всё заживёт? Сэцуко покачал головой. — Вот и давай занимайся. Иначе, если моя ци тебя коснётся, Гуань-гэ мне голову оторвёт. Ты мне на вопрос ответишь или нет? «Какой?» — Дядя и его эти… в общем, дядя Ши где? *** Неспешно качая то влево, то вправо согнутой в колене ногой, полулежавший на полу, точнее, в ворохе мешков с твёрдым содержимым мужчина, поднёс почти выкуренную сигару, сделав глубокую затяжку. Через минуту тот поджёг новую и пространство заполнилось прогоркло-слащавым дымом. Здесь было темно, потому что он погасил все свечи, будто надеясь что это поможет остаться ненайденным. Сигара потрескивала, разгораясь краснотой после каждой затяжки. Время шло и Хасэгава Аоки стряхнул пепел в стеклянную ёмкость. Закуривая третью по счёту, увидел краем глаза показавшийся силуэт. Он совершенно не выразил удивления, и даже не вздрогнул, хоть и сердце взвыло. Прикрыв невидящий глаз из-за дыма и втянув последний раз поглубже, Хасэгава Аоки похлопал по месту рядом, приглашая, и Хэ Ши медленно осел, а потом уложил голову ему на грудь. Дыхание находящегося в объятиях было очень тихим. Отложив окурок в сторону, Хасэгава Аоки закрыл глаза, обняв одной рукой покрепче, а второй взяв тёплую ладонь в свою. Если бы не проблемы со сном, этот человек уснул бы и проспал до самого прибытия к острову, но сейчас он лишь пролежал в не нарушаемой тишине половину часа, поглаживая Хэ Ши то пальцы, то предплечье. Когда Хэ Ши поменял положение, устраиваясь глубже, Хасэгава Аоки тихо спросил: — Теперь… ты… развяжешь нить, которую завязал? Прошла минута, другая, Хасэгава Аоки решил, что это обожаемое им создание спит, но Хэ Ши глухо прошептал, что ничего он не завязывал. — Не развязывай. — в полуулыбке. — Что мне развязывать, когда я ничего не завязывал? — Не развязывай, пожалуйста. — Вы что, оглохли, пока меня не было? — осипше. Хасэгава Аоки слабо прыснул. — Не развязывай нашу нить, малыш. — нежно касаясь теперь плеча. — О-о чём вы вообще? Шмыгнув носом, мужчина покачал головой, когда его руку поднесли к сухим губам. — Господин, ты простишь меня? — ещё раз поцеловав. — Прощу. — таким же расстроенным, как и у Хэ Ши, шёпотом. — З-за всё простишь? — Мг. — Господин, но я не заслуживаю прощения. — с огромным раскаянием. — А я, по-твоему, заслуживаю? Хэ Ши коротко угукнул. — Тогда… либо мы оба заслуживаем, либо оба не заслуживаем. Решай. Хэ Ши выдохнул. — Так не-нечестно. Хасэгава Аоки пожал плечами. — И давно вы вот так? — М? Хэ Ши коснулся кармана с железным коробом. — Последний год. — У наставника они пахнут по-по-другому. — Это просто табак, малыш, не переживай. — И пить начали, наверное? Теперь настала очередь Хасэгавы Аоки отрицательно угукнуть. — Я не пью. — Вы раньше ругались на тех, кто ку-курит. — Ругался, потому что ты рядом был. — Я в тайне от вас тоже это делал иногда. — Просто табак? Хэ Ши покачал головой и Хасэгава Аоки вздохнул, поджав губы. Хэ Ши не успел договорить «А м-можно мне?», получив мгновенное «Не-а». Не ожидавший услышать отказ Хэ Ши даже приподнялся. Обсидиановый взгляд встретился с прищуренным. — Почему? — непонимающе. — У меня кончились. — рассматривая, осторожно убирая нависающие пряди за ухо. Хэ Ши достал короб и открыл, глядя на наполовину заполненное. — Не кончились. — показывая, как будто он не знал. Хасэгава Аоки опустил взгляд, а потом вновь вернул. — Закончилось. Тут пусто. — … — Почему не-нельзя, Аоки? Мужчина не ответил, прислонив длинную, пахнущую хвоей прядку к губам. — Это ведь не просто табак? Поэтому нельзя? Что с вами? — Акайо сказал помогает расслабиться. — Не хотите чтобы я расслабился? — Не хочу, чтобы ты переживал, поэтому солгал. — Вы в это верите? Хасэгава Аоки нахмурился. — Верите в то, что я смогу не переживать? — Хотелось бы, малыш. — поглаживая затылок. — Вы на Север когда теперь? — Как обычно, через два месяца. — Вы кошку у нас оставили. — В следующий раз заберу. — расправляя волосы. — Аоки… — когда его уложили обратно на грудь, ещё и поцеловав до этого в макушку. — Что будете готовить завтра? Мужчина вздохнул. — Ну смотри… судно прибудет к вечеру, ужинать не стану, смою грязь и сразу лягу спать. Завтра у Акайо день рождения, поэтому пойду в гости, будем есть угря обжаренного в жидком тесте. — Вы вечером вернётесь домой? — Будет упрашивать остаться, но я не хочу мешать. — У него большой дом. — Малыш, понимаю, ему будет спокойнее, если я останусь, но я не очень люблю не ночевать дома. — успокаивающе проходясь поглаживаниями по спине. — Особенно, когда так давно там не был. — Можно тогда я у вас поживу о-один день? — Ты пойдёшь со мной к Акайо? Исао очень обрадуется. — Нет, я просто по-подожду вас у вас дома, можно? — Это ведь и твой дом. Ты можешь гостить там, когда захочешь. Я, его, кстати, выкупил у господина Такахаши. Даже если бы Хасэгава Аоки не находился под воздействием того, что «помогает расслабиться», он бы и тогда излучал свою ауру безмятежного спокойствия. Этот человек как и всегда дарил ощущение всеобъемлющей безопасти одним только ласковым голосом. — Вы с ним разговаривали? — Немного. Немного поговорили. — Он ведь не обижался на вас, да? — Сказал мне, что я ненормальный и пообещал выкинуть всё золото, что я ему притащил. — А по-потом? — Я объяснил, что не хочу чувствовать себя обязанным. Объяснил, что заработал честным трудом, с юношества откладывал, там даже не хватает, но я не стал больше ждать, ведь хочу полностью распоряжаться имением, но он всё равно шёл в отказную. — Как вам удалось его уговорить? — слушая размеренное сердцебиение. — Уговорить не удалось, но мы сошлись на том, что он будет хранить у себя золото, вот и всё. Хэ Ши вздохнул. — Мы даже написали расписку. Господин Такахаши очень упёртый. — Вы такой же. — Я сказал ему, собираюсь вписать ещё двух хозяев и если со мной что случится, забрать имение он может только после того, как второй либо третий хозяин позволят. — А что с вами случится? — Малыш, я пытался на него таким образом надавить, но ему безразлично. Обозвал глупым мальчишкой и выдворил. — Вы больше ни о чём не говорили? — Не-а. — Наверняка, он очень обрадовался вам. Наверное этот день стал самым счастливым для него, когда его племянник, перед которым он чувствует вину и стыд явился с таким безрассудством. Хасэгава Аоки тихо рассмеялся. — Вас не могут ненавидеть, Аоки. Вас не за что ненавидеть. — Это я с тобой настолько добрый, с другими не очень. — С другими вы справедлив. Вас даже любит такой требовательный человек как Хираи Акайо, а это ещё нужно заслужить. — Так что теперь это и твой дом. И Джуничи. Как раз заберёшь документы. — Сколько вам не-не хватает? — Мм… семь тысяч. — Я вложу. — тоном, не принимающим отказа. — Тогда это не будет подарком, а я хотел подарить. — опустив брови. — Потом вернёте. Хасэгава Аоки снова прыснул. — Захотите поскорее расплатиться с долгом, знаете, что надо делать? — Малыш, если я возьму у тебя в долг семь тысяч таэлей, боюсь, эти семь тысяч превратятся в семьдесят, и это только за год. — Вы так хорошо меня знаете… Так и будет. Со мной дел лучше не иметь, но выбора у вас… — сглотнув. — нет. Вам не надо ничего готовить к вечеру, да? — Если появится желание и силы, приготовь, я не буду наедаться. — А если не появятся? — Тогда просто отдохни. — У вас осталось прошлогоднее вино? — На продажу нет, но для гостей пару ящиков сохранил. — Вот это у вас гости, ящиками п-пьют. Мужчина хмыкнул. — Покупаю у вас его за семь ты-тысяч. — Оно не продаётся. — медленно водя по плечу к лопатке и обратно. — А з-за четырнадцать? — Я не продаю семье вино, я так отдаю. Хэ Ши замолчал ненадолго, принявшись искать мешок помягче. — Сянь-Сянь, я очень за тебя рад. Его поиски не увенчались успехом, поэтому Хэ Ши вернулся ни с чем на грудь, полежав минуту, он передумал и снял с себя меховую накидку и пожелал уложить ту под Хасэгаву Аоки. — Вам что, кровать отсюда пришлось продать? — Очень-очень рад, Сянь-Сянь. — А… это ведь не ваша каюта, где мы? — Кладовка. — Мне по-пожаловались на вас. — Плохой товар привёз? — глядя теперь с грустью. — Второй отец говорит, вы выгнали его. Хасэгава Аоки распахнул узкие глаза. — Я? — Сказали, чтобы убирался вон. — даже с наигранным осуждением, но слишком уж неестественным. — Малыш, я не так говорил. Господин Чжичу наговаривает. Хэ Ши вновь вздохнул. — Из-за того, что у него был плохой опыт проворачивания трюков за спиной, đui de sherda не стал торопиться, иначе и с-слушать бы не стал. Вы от него тут прячитесь, да? — Сянь-Сянь… — Аоки, меня вы-выгнали из дома, поэтому я напрашиваюсь к вам. — Надолго выгнали? — Не знаю. На неделю. — Вот и оставайся у меня. Будешь мне помогать. Если Джуничи заглянет, ужаснётся как всё там запущено. Надо поскорее привести в порядок. День отдохну, и начну работать, иначе сгорю со стыда. — В нынешнем состоянии я могу только лежать в гамаке и командовать вами издалека. — А я об этом и говорил. — и не подозревая, что его поглаживания полностью снимают боль, которую чувствуют при сдирании кожи. — Ну я могу предоставить для вас по-помощников. — О? — Но не знаю, насколько они окажутся трудолюбивыми. У меня есть два че-человека на примете. — … — Им не надо платить, не смотрите так. Хасэгава Аоки потянулся к коробу. — Но придётся кормить, поить, и выделить к-к-ко-омнаты. — Малыш, давай-ка я отведу тебя в каюту, а потом через пять минут к тебе приду? — сев. — Вы меня не любите? Мужчина прикрыл веки. — Мне кажется, вы меня любите. Вы поцеловали мои волосы недавно. — Сянь-Сянь… — Аоки, ты… позволишь мне исцелить твои шрамы? — обыденно. — Ши Сянь Хэ… — с ещё большим расстройством. Забрав у него короб, Хэ Ши достал сигару. Хасэгава Аоки долго смотрел, как Хэ Ши ждёт, что её ему подожгут, и если бы тот через пять минут не сдался, Хэ Ши поджёг бы от своих спичек. Помещение заполнилось густым дымом. Хасэгава Аоки прикурил от чужой и себе. Этот дым на мгновение поглотил двоих, но быстро рассеялся к потолку. — Я трус, ты ведь знаешь об этом. — рассматривая половицы. Все звуки снаружи исчезли, как только Хэ Ши по прибытии поставил барьер, оттого эти двое слышали только друг друга. Притянув колено, уложив на него руку, Хэ Ши стряхнул пепел, облизав губы. — Они говорят, что я владыка и отныне решаю всё. — Сянь-Сянь… — Аоки, матушка сказала, во мне энергии на троих. — прикрыв запёкший болью глаз. — Я спрашиваю у тебя, позволишь ли ты мне исцелить твои шрамы? — Я ведь не предназначен тебе. — Сяо Фэн предназначен, но он итак вечность. — Сянь-Сянь, я трус. — сломленно. — Вы хотите сказать, чтобы я поделился своей энергией с Сяо Сяо? Хасэгава Аоки ничего не ответил, сглотнув горечь. Докурив в несколько затяжек, мужчина её затушил. — А зачем целовали тогда? Зачем вы трогали м-мои волосы? Хэ Ши приподнял его за подбородок и мужчина сморгнул слёзы. — У Сяо Фэна, как оказалось, тоже есть энергия без растраты. Если вы отказываетесь от вечности, я отдам эту энергию кому-нибудь ещё. Потому что в ином случае барьер сожжётся. Я не могу бросить их. Не могу обратить этот мир в ничто. Теперь не могу. — Разве такое может быть? — охрипше. — Оказывается, может всякое быть. Может быть, кто-то пытается задобрить меня таким образом, а может, так и должно было быть. Я не знаю правды. — Малыш… — не дав подняться. — Аоки, если честно, я очень хочу спать. Мне очень сложно бодрствовать, и очень сложно го-говорить. — Ты уже уходишь? — Нет, я же просился к вам на день. Куда я пойду? Меня вы-выгнали. — Можно я тебя обниму? — Вам разве когда-то требовалось моё дозволение? — Сянь-Сянь, ты так вырос. Хэ Ши как-то странно улыбнулся. — Я тебя чуть-чуть боюсь. — признавшись, забирая окурок. — Я пытался быть со-собой, так заметно, что фальшивлю? — Сянь-Сянь… — Что такое, старший брат? Хасэгава Аоки почесал по привычке рассечённое веко. — Мои чувства к вам никогда не были фальшивыми, старший брат. Как увидел, так меня и поглотило любовью к вам. С того момента не было дня, чтобы я не думал о вас. Во всяком случае, в моменты пока был в себе, я думал о вас. Вы всегда отказываете мне, а я никогда не настаивал, ведь у меня не было права. Мне дали власть, поэтому я пришёл с этим предложением, но и тут вы отказали. Возможно, будь всё иначе, я бы вас наругал, но теперь не могу, у меня нет злости. Я принимаю ваш выбор. И обижаться не стану. — Ты думаешь, у меня были дни, когда я не думал о тебе? — осипше и сдавленно. Хэ Ши растянул уголки губ, попытавшись улыбнуться искренне. — Я думаю, что я принёс слишком много боли, Аоки. Об этом я думаю. — Неправда. Хэ Ши утёр ему слезу, а потом обнял, утешающе похлопав по спине. — Если бы не ты, у меня не было бы смысла жить. — Не обижайте такими словами Джуничи. — Не родись ты, не родился бы и Джуничи. — слабо потираясь лбом о плечо. — Я для вас божество, да? — с щепоткой иронии. Хасэгава Аоки покачал головой. — А кто? — Маленькая хрупкая снежинка. — боясь причинить боль крепкими объятиями. — Любимый белый медвежонок. Хэ Ши шмыгнул носом, когда его поцеловали в уголок губы. Из-за того, что дверь распахнулась, он резко отстранился, ещё и вздрогнув. — Капитан! Есть закурить? Я свои где-то проебал! Хираи Акайо ойкнул, разглядев, что Хасэгава Аоки тут не один, мгновенно запирая. Дверь спустя минуту приоткрылась на совсем чуть-чуть, и мужчина со всем раскаянием прошептал: — Я не хотел мешать, молю, простите. Аоки, дорогой, можешь отдыхать, я сам разберусь здесь, но в последний раз. — прикрывая. — Акайо! Хираи Акайо зашипел, открывая несчастную в третий. Хасэгава Аоки кинул тому короб. — Так это ж мои! — ошарашенно. — Дрянь опять куришь, Цуй Лун расскажу. — Дорогой, меня выгонят из дома! Не подставляй меня! — Хираи-сан, сегодня ты капитан. — Да я уж понял! — скривившись. — Спасибо. — Будешь должен. — На ночь не останусь. — Да ты неисправим! Дверь закрылась и Хасэгава Аоки взглянул на рассматривающего свои ногти Хэ Ши. — Здесь плохие кровати, хочешь отдохнуть, давай домой. — С вами? — С… со мной. *** Выследив беглеца по горячим следам, в буквальном смысле слова, потому что это цехуанское зверьё скрыло не только свою энергию, ци, но и ауру, вот Гуэй Хуну и не осталось ничего другого, как вынюхивать обиженное создание по поступи, которую он узнает из мириад. Этот зверь сменил даже обувь! Но, к счастью Гуэй Хуна, прогадал с походкой! Кенсу всегда ставил стопу прямо, будто идёт по канату, и если сделает шаг в сторону – однозначно упадёт! Ему было плевать, лужа впереди или грязь, он со звериной грациозностью шагнёт даже в дерьмо! Вот и сейчас следы шли прямиком в громадную лужу в целый чжан длиной и возникли с другого берега! Торжествующе оскалившись, мужчина вошёл в гостевой домик. Кенсу конечно же почуял слежку, но слишком поздно, он не успел вылезти в окно, потому что Гуэй Хун о нём позаботился, как и о всех выходах, по совместительству входах. — У меня здесь назначена встреча, уходи. — А у нас что, цехуанцы уже по Северу шныряют? Не рановато ли? — загоняя в угол. — Я собираюсь выпить вина и лечь спать, чтобы набраться сил перед отбытием. Прошу оставить меня одного. С Его Величеством всё было обсуждено, вам тоже следует отдохнуть, ведь и ваш путь так же начнётся уже завтра. — выставив руку, не давая таким образом подойти вплотную. — Ну и что ты как ребёнок? — увидев во взгляде лёгкий испуг. — Или настолько страшный? — хрипловатым голосом. Гуэй Хун заглянул в зеркало, чтобы убедиться наверняка, не заметив ничего особенного. Всё как всегда. — Прошу оставить меня одного, не применяйте силу. Удерживать кого-то против его воли запрещено и карается, прошу, не нарушайте правил. — Помнится мне, я сломал её тебе тогда. — Какое же вы двуличие. — упавше. — Столько лет притворяться, принимать и терпеть того, кого настолько не переносите. Помрачневший Гуэй Хун не сдвинулся ни на цунь, даже когда Кенсу убрал преграду. — Зачем обманывать человека? Могли бы сказать, что не нравлюсь, могли бы обозначить границы. — Кенсу, ты пьяный что ли? — Я не хочу ничего обсуждать с вами и прошу не применять насилие. Прошу не доносить до меня свои чувства. Я прошу защиты своих чувств, поэтому прошу оставить меня одного. — Кенсу, я хоть и грызусь со всеми часто, могу унизить, но разве избивал я кого-то за последние тридцать лет? Что за страх? Я даже Феникса не трогал, думаешь, трону тебя? Наши с тобой драки закончились в прошлом. — Мне безразлично на само насилие, меня разобьёт окончательно удар по сердцу. Когда живёшь с человеком, предательство подобной сути больнее избиений. — И как я тебя предал? Кенсу, пусти меня. Пусти. Кенсу покачал головой. — Ну что ты? — опускаясь на пол. — Прости меня, мой язык давно надо отрезать, но беда останется – он вырастет заново. — Это лишнее. — Кенсу, я вставал на колени перед отцом и сестрой в пятнадцать, это был первый, второй на церемонии восхождения Его Величества на престол, третий перед Фениксом за его многолетнее унижение мной, и четвёртый сейчас. Кенсу, прости меня. — Прощаю, вставайте. — Двери и окна открыты, можешь идти, но я останусь здесь и буду стоять вот так вот, искупать вину за свой мерзкий язык, и вспыльчивую раздражительность. — Мной было сказано «Прощаю». — налив себе вина. Кивнув, Гуэй Хун встал в полный рост. — Танцовщицу я усадил на свои колени, потому что это была никакая не танцовщица, а Феникс. Вот это да, ты его не узнал, но не я. — … — Да. Доказательства так же могут быть предоставлены, пойдём, он примет тот же облик. — … — Угадаешь кто додумался до столь грандиозной потехи и даже не забавы ради? — … Сев в кресло, Кенсу почесал над губой и тогда Гуэй Хун медленно подошёл. — Поражаюсь тебе, до чего способно додуматься твоё сердце из-за одной фразы. — с осторожностью начав массировать плечи. — Это низко, таким образом осаждать человека. — Низко, согласен, поэтому и прошу прощения. — Вы прощены, господин. И услышаны. — прикрыв веки. — Кенсу, ты мой друг. Знаешь, что такое дружба для меня? — Цитирую господина Гуэя: Оголение души без разговоров, надёжность в истинном понимании душ – родственная дружба. Когда имеешь к партнёру не только уважение, желание и любовь, но и иную близость. Когда партнёр не осудит ни за что, когда встанет на сторону, даже если ты не прав. Когда в бою можешь быть уверен, этот человек выйдет победителем, даже если все боги против этой победы. Вот такая у тебя вера в человека, которого ты можешь называть другом. — Быть моим другом это как держать на плечах три Империи. Кенсу никак не отреагировал на то, что его кожу на шее слегка приподняли в укусе. — Ты меня можешь прилюдно осудить, отрезвить, отчитать, но я знаю, делая это, ты исполняешь приказы чести, я могу сказать, а я считал тебя другом, но в душе думаю и знаю, Кенсу понимает что я чувствую, понимает, почему я это чувствую, понимает и позволяет мне это чувствовать. Кенсу всегда на моей стороне. Кенсу найдёт меня, угомонит одним своим спокойным видом, возьмёт вот так… — взяв за подбородок и направив к себе. Два глубоких взгляда встретились. Гуэй Хун стащил ему зубами повязку с алого глаза. Мокрые от вина губы смяли только-только зажившие и искусанные до крови. — И скажет: Я на твоей стороне. Я твоя безусловная тень. Мы с тобой одно целое и я до безумия рад что нас когда-то раскололи, иначе, как бы я восторгался тобой? Как бы познал тебя? Кенсу, у нас одинаковые души, хоть мы и с разных земель. У нас разная кровь, но души одинаковые. — Мм… поедающий всё огнём… Под холмом пузырится лопающимися волдырями бурлящий котёл… — полностью расслабившись. — Моё тело разъедает твой огонь, моя душа желает войти в твою. — Кенсу, признаюсь в своей любви к тебе и говорю на твоём зверином: умру с тобой. — Давай мне свои одежды. — Зачем, если я надену твои, а ты мои? — … Кенсу вскинул брови. — Господин Гуэй хочет действовать по звериному. — Я ведь такое же зверьё, правда только хуохуаньское. Трещина на твоём сердце затянулась? — Затягивается. Уверен, когда ты показал прежнего себя, Его Величество влюбился в тебя заново. — Что ты говоришь? — Он обожает такого господина Гуэя. — Обожал бы, сорвись я на кого-то не из семьи, что ты тут рассказываешь? — Господин Гуэй, а ты не думал никогда о продлении своей крови? — … — Если говорить по-моему звериному, то у нас желание воспитать ребёнка того кого любишь – вполне естественное явление и подтверждение высшей любви. Я вижу Хайянь Юя и Ци Гуаня, но не вижу твоего ребёнка. От этого иногда грустно. «…» — Кхм. Гуэй Хун даже кашлянул. — Мне взять ученика? На примете так и не сказать, что кто-то имеется, разве что Шикичи, но ему под сорок, не удовлетворит твоё желание, я… думал о Дун Фэне, но он меня ненавидит, мы с ним не в хороших отношениях, не заладилось с самого начала, знаешь же. Сянь Хэ-эр? Ну не знаю, он не тянется к лекарскому делу… — хмурясь в размышлениях. — Я имел в виду, я хочу воспитать твоего ребёнка. Маленького. — … Гуэй Хун открыл рот, но потом закрыл. Надув щёки, и выдохнув воздуха, мужчина переместился со спинки кресла на подлокотник, забрав у Кенсу выпивку. — Десять лет назад, когда я был в гостях у семьи, Арацея сказала, может от тебя родить. — … — Наверное ты не заметил, но мы с ней близнецы. — Как я не заметил? Кенсу, у неё есть муж! И почему она тебе это сказала?! Ты что, так долго об этом думаешь?! — Не важны подробности наших разговоров, мне важен твой ответ. — Почему сейчас?! — Я увидел беременную женщину, и представил, как нянчу твоего. — Кенсу, ты играешь с огнём. — Твоя сестра родила тебе ребёнка от твоего господина, моя не может родить для меня? — Рождение наследника Хайянь не моя просьба. — Но это сделала твоя сестра. — Она его законная жена! — По законам жена, а в жизни так и осталась твоей сестрой и его подругой. Они не пара. — У твоей сестры муж и дети! У ребёнка должна быть мать! Как я заберу твою сестру в Хуохуань?! — Твоя сестра станет его матерью. — … — Второй. Та, которая рядом. — Кенсу. — сведя брови прошептал после того, как это существо, обняв за бёдра, уложило на те ещё и голову. — Да ни на что я не претендую и ни к чему не обязываю. Выразил свои чувства, объяснил, что всё обдумано и распланировано, вот и всё. — прикрыв глаза от поглаживаний по затылку. — Можешь расслабиться, заставлять не буду. — А как будет дитёныш дитёныша горы? — Бугорок. — У твоей сестры одни дочки. — Разве дочки это плохо? — устало. — Тогда получается кочка? — Ты что, согласен? — приподняв подбородок и заглянув в глаза. — Вы все ненормальные, понятно вам? Кенсу кивнул. — Вы, цехуанцы, ненормальные. Все до единого. Вы безумцы. Безумие у вас в крови. — Безрассудство, не безумие. — Одна разница. — Нет, господин Гуэй, не одна. Безумие это дёготь, безрассудство – такое же тянущееся, но не чёрное. — И чего хвастаться безрассудством? Одна разница – без ума. — Безрассудство это взрыв, безумие – пучина. Это разное. — Безумие тоже боль, да? — Неимоверная. — Мир безрассуден или безумен? — … Кенсу выпрямился: — А я что же, его лекарь, по-твоему? — Зачем ему себя ослаблять? — Ты догадался? — одними губами. Гуэй Хун склонился ниже. — От чего он прячется? — Одно слово. Гуэй Хун не стал отвечать, а просто поцеловал его в лоб. — Идя сюда, я хотел тебя съесть, сразу же. — А сейчас? — Сейчас я успокоился. — Я уже выбрал имя. — Кенсу. — Покаряющая богов. — Кенсу, ну не подходит. Гуэй Цуха? Что это такое? — Какой ещё жнец? Покаряющая богов – Аврария. — Кенсу! Гуэй Аврария?! Возмутительно! Это ещё хуже! — Я выбираю цехуанское! Что ты ругаешься? С Гуэй будет хуохуаньское! — Кенсу! *** — С-спасибо. — кивнув. Промывающий чёрные волосы от пены Хасэгава Аоки прошептал: — Кожа покраснела. — Это хорошая вода, для меня не-не горячо. — Тебе точно не душно, малыш? — А вам? — Я в порядке. — Со мной всё тоже. Тоже в порядке. Спасибо, что помогли, мои руки плохо слушаются. Хасэгава Аоки поджал губы. — Извините. — Что такое? — Я не мог их бросить, поэтому сначала перенёс сюда, а потом уже к вам. Я не со-солгал, меня правда дядя выгнал из дома. Мужчина улыбнулся. — Так что не переживайте, я не останусь один, пока вы будете гостить у Хираи-сана. За мной присмотрят. — Я догадался, что примерно так всё и было. Не надо извиняться за не требующее извинений. — А что потребует? Если я буду к ва-вам приставать? — Ты хочешь поприставать? — с лёгкой игривостью. Хэ Ши отрицательно покачал головой: — Нет сил. — Эх, а я надеялся… — заворачивая сначала нижнюю часть волос в полотенце, а потом и верхнюю. — Вы никогда не меняетесь, да? Мужчина тихо рассмеялся, помогая выбраться из бочки. — Давай, малыш, помогу с одеждой. Хэ Ши сел на лавочку перед входом в горячую зону, и послушно выполнял просьбы, от приподнятия рук во время снятия мокрой одежды, и промакивания кожи от влаги, до облачения в свежие, новые чёрные, молча рассматривая половицы. Правда, половицы были его вниманием именно до момента с новым одеянием, после этого, Хэ Ши принялся изучать широкие рукава с узорчатыми алыми линиями походящими на парящего дракона. Просушивший и волосы Хасэгава Аоки стал бережливо те расчёсывать. — Тоже сами вышивали? — Мг. — Красиво, Аоки. — Спасибо. Хэ Ши кивнул: — Если вдруг у вас отнимут судно, можете заняться этим делом поплотнее и стать торговцем тканей. — Чем бы тебя подвязать? — Нити дома. Оставьте так. — Такими длинными я их ещё не видел. Они ещё длиннее, чем у господина Иори. Хэ Ши просто кивнул, сложив руки себе на ноги. Когда Хасэгава Аоки сел перед ним на корточки, тот всё-таки выразил и своё мнение: — А у вас о-очень короткие. — встретившись скорее ледяным, чем робким взглядом. Мужчина прислонился губами к коленке, щурясь в закрытой улыбке. — Пойдёмте спать, вы хотели ложиться сразу спать, а я вас озадачил хлопотами. — Наградил, не озадачил. Для меня забота о тебе награда. — И взяться будто не получится. — с некоторым сожалением. — А ты попробуй. Я специально оставил для тебя два цуня, чтобы ты мог взяться. — … Хэ Ши поднял руку, но вместо того, чтобы коснуться волос, дотронулся до шрама, проведя от уха к глазу. Хасэгава Аоки зажмурил рассечённое веко, глядя в обсидиановые, разрушенные глаза с сильной тяжестью. Хэ Ши огладил ему щёку дрогнувшим пальцем. — Сядьте, не надо так низко. — Не верю, что ты вернулся. Как будто во сне. Я всё ещё боюсь, что проснусь. Мне страшно спать. — Меня не за что благодарить. — глухо. — Я собирался всех бросить. Взяв ладонь Хэ Ши двумя своими руками и поцеловав во внутреннюю сторону, Хасэгава Аоки шмыгнул носом. — Нет мне прощения, Аоки. Хасэгава Аоки замотал головой. — Есть, я прощаю. — одними губами. — Я думал, что я в себе, Аоки. — сморгнув слёзы. — Думал, что поступаю правильно. — Малыш, разве ты поступал неправильно? У тебя есть обязанности. — Я ничего никому не сказал. — Сянь-Сянь, ты поступал как следует, ты поступал исходя из своих чувств. Малышу больно, что малыш мог сделать? Малыш очень ответственный. — Поговорить. — Сянь-Сянь, я знаю, как это сложно, решиться на разговор. Знаю и понимаю тебя. — вдохнув поглубже прохладного воздуха. — Знаю. — Я не просил понимания, просто сказал. У меня сильная слабость, Аоки, давай… Моргнувший Хасэгава Аоки открыл глаза уже в своей спальне. Он помог Хэ Ши устроиться на кровати, накрывая ещё и одеялами. — Я буду спать, Аоки. Хочешь со мной? — Проверю помощников, и приду спать. — закрывая окно. Хэ Ши проследил, как тот взял ленту со стола и когда к нему приблизились, приподнял голову. — Так не будут мешать. Скоро вернусь. — коротко поцеловав в щёку. Хэ Ши прикрыл веки с мягким закрытием двери, почти мгновенно утонув в утягивающей на тинистое дно дрёме, но солёный запах Ледяного моря не давал задохнуться в затхлости. Обсидиановые омуты распахнулись с полившейся стеной тарабанящего ливня. Он резко сел, и Фэн Хуэй чудом успел отстраниться. — Хаоюй?! — Хэ Ши, я только нагнулся проверить!.. Уже ухожу! Хэ Ши последовал за направленным на него взором, встречаясь с человеком в дверях. У Лэй приподнял кувшин вина, склонив чуть голову. — Сянь-Сянь, я немного задержался, прости. — Хэ Ши-гэ, мы посовещались, и решили, что будем ночевать в соседней. Мужчина опустился на подушку, но с ударившим раскатом его резкий подъем повторился. — Да Сяо Хуэй, ты чё! — Да я испугался! Он быстро упал, думал плохо стало! — Пошли уже! — Хэ Ши, прости! Прости-прости-прости! — хныкающе скуля. У Лэй просто потянул его к выходу. — Хэ Ши-гэ, доброй ночи! Хороших снов! Спи без кошмаров! Я!.. Дверь захлопнулась приглушив оставшееся «…тебя очень сильно! Да вообще пиздец как!» Хэ Ши взглянул на Хасэгаву Аоки, прочитав в чужом облике растерянность. — Сянь-Сянь, ты можешь… — Я в-выспался. — выбираясь из вороха одеял. Хэ Ши лишь сейчас заметил, что в комнате светло только благодаря поставленному сохраняющему тепло барьеру. — …позаботиться, о господине Фэне… — удержав чуть не повалившегося на него. В дверь постучали и Хэ Ши услышал пьяное лопотание «Со мной всё нор-маль-но!» — … — Я пришёл, они уже были изрядно охмелевшими. Тебе воды или сладкий напиток? Хэ Ши всё-таки сел. — Вот, держи. Задержался, ещё и потому что решил сварить. Он уже остыл. Или всё-таки воды? — Аоки… ложитесь спать. — Тшш… всё хорошо. Как твоя слабость? — Вы моя слабость, Аоки. Хасэгава Аоки выглядел очень потерянным. Настолько потерянным, что хотелось оглядеться в поисках для него взрослого. Хэ Ши вздрогнул от трещащего громыхания, следом за которым последовало приглушенное «Блять!» и «Сяо Хуэй, да твою задницу! Не ори!» — Малыш, я всё думаю… — он взял его за запястье и провёл легонько по тому пальцами. — Всё думаю, он же пропадёт, да? — Кто пропадёт? — Память о тебе, когда ты исцелишь мои шрамы, энергия ведь… выжжет и то, что на моей коже, да? Обсидиановые глаза широко распахнулись. — Думаю, это ничего, да? Всего лишь буду каждый день или как начнёт стираться рисовать тушью… — прислонив затрясшуюся ладонь к своей щеке. — Да, дорогой? — Д-дорогой… — кивнув. — то есть… да! — Я такой трус, Сянь-Сянь… я неимоверно ужасный, не заслуживающий прощения трус… моё молчание всегда всё усугубляет. Всегда. Я молчу, молчу, сижу в своей траве, спрятался и молчу, боясь спугнуть, что имею сейчас, совершенно не понимая, как моё молчание будет больно ощущаться потом. Меня следовало бы избить за мою трусость и сейчас, ведь даже зная, как тебе больно, я всё равно посмел обложиться камнями, надрезав твоё сердце такими словами как «я не твой предназначенный». Сянь-Сянь, я ужасен… На меня, кстати, накричали твои помощники. — А-Аоки… — Сянь-Сянь, я же говорил, до последнего вздоха. Да? Ты помнишь? Проливающий слёзы мужчина закивал, да так усердно, что подумал, откуда у него столько сил на это действо. — Спасибо тебе, мальчик, позволивший мне узнать тебя тогда тринадцать лет назад. Спасибо, что принял и подпустил, спасибо, что поверил и доверился. Спасибо что ты живёшь и родился. Спасибо. Ты мой смысл, Сянь-Сянь, я не умер тогда, только благодаря тебе. — Но это не моя заслуга. — Говори что угодно, Джуничи жив только благодаря тебе. Он родился только благодаря тебе. Он стал моим спасением и путеводной звездой к тебе. — Господин, вся его боль, всё, что он пережил там и не только, вся вина на мне, не понимаете? Зачем вы… — Потому что не поймёшь никогда что ты сам смысл, сама суть, если бы не ты, все люди, кто когда-либо тебя видел, даже мельком, все эти люди были бы мертвы. Ши Сянь Хэ, ты сама жизнь. Ты понимаешь, что это значит? Понимаешь? Хэ Ши поцеловал его в невидящий глаз. — Сянь-Сянь… — … — Я… я хочу исцелить твоё сердце. Ты позволишь, Сянь-Сянь? — Молчи, Аоки, я сейчас умру от боли… — прижав содрогающегося к себе. — Молчи. — Ты моя жизнь, Сянь-Сянь. Хэ Ши зажмурился, сотрясаясь. — Ты вся моя жизнь. —————————— Маленький театр: — Бля, старый ты хуй, идти быстрее не можешь? Пока Чжэхэ не выдохся, нужно скорее вернуться к Проклятому лесу! Нам нужны ещё твари! Семенящий позади Цушу Ди, Чжи Фуши, увернулся от его же хлыста. — Быстрее! Шедший какое-то время с опущенной головой Чжи Фуши вдруг ускорился, и со всей силы пнул в спину ничего не подозревающего Цушу Ди, столкнув того в барьер Чжэхэ. Цушу Ди не просто «вошёл» в него, он буквально влетел в эту энергетическую клетку срощенного со священным, духовного зверя, падая на колени. Чжэхэ обернулся. — Старик? Старик, мы служим одному хозяину… Старик… — шепча губами, потому что к нему стали принюхиваться. Чжи Фуши с какой-то ленцой обошёл начавший нарушаться барьер. Цушу Ди проморгался от выступивших самих по себе слёз, даже не дрожа. Он понимал, отсюда не выбраться самому, потому что это чудовище не отпустит и на него не накинулись сразу же только потому что зверь уже давно переел. Единственное спасение было в находящемся снаружи, но надеяться на спасение от решившегося на подобное, слишком глупо. Цушу Ди больше не говорил, вглядываясь в полностью изменившийся облик. Теперь перед ним находился совсем ещё исхудалый мальчишка. Он криво улыбнулся, скорее по инерции сказав «Прости?» — Сдохни. — пустив струйку энергии, на которую мгновенно среагировал зверь. Чжи Фуши вздрогнул, когда мужчине откусили голову, а потом побежал к дереву, постоянно оглядываясь, будто боясь, что на него и вправду накинутся следующим.