Начало весны. Личунь.

Сидевший на коленях перед диваном Гуэй Хун очень осторожно гладил поверх тёмно-синих одеяний по ногам человека не желающего спускать их на пол. Полностью забравшийся на диван хмурый Бэй Юй придерживал висок пальцами, второй же рукой спрятался в замке своих объятий, совсем не походя на себя прежнего, больше напоминая нахохлившееся, мёрзнущее пернатое. Кенсу отдыхал с обратной стороны на стуле, облокотившись на спинку и головой, и телом, с такой же бережностью гладя по распущенным длинным волосам Бэй Юя, вот только взгляд Гуэй Хуна был устремлён на Бэй Юя, а Кенсу не сводил своего пронзительного с первого. Бёдра Гуэй Хуна Фанча использовал как подушку, и тоже вытянувшись на застеленном шкурой полу, находился в полудрёме. Дрова в печи трещаще догорали, добавляя озаряющим тёплым светом комнату лампадкам мерцающей красноты. — К нашему возвращению Хайянь Юя сведут с ума дети. — найдя, чем вывести мужчину из дум. Гуэй Хун оказался прав и Бэй Юй открыл глаза. — Почему это? В школе нет совсем детей, все уже довольно взрослые. Выпрямившийся Кенсу обхватил Бэй Юя за шею, поцеловав в волосы, а потом вернулся в прежнюю позу, подложив предплечье под подбородок. — Ты оставил его за старшего, когда он совсем этого не ожидал. Ёкота сведёт нашего сына с ума. — Ему будет полезно научиться разговорам с людьми. — Наш малыш совсем не разговорчивый, но ты прав, этот опыт станет для него полезным, нельзя же всегда сторониться всех и молчать. Он твой преемник, а значит будущий голос Снегов и Кольца. — С моим младшим братом он всегда болтает, а меня не хочет слушать. В такие моменты мне кажется, человек, которого я знаю, и человек передо мной, абсолютно разные люди. Бэй Юй повернулся теперь на Кенсу: — Он тебе так сказал? Мужчина отрицательно покачал: — Я вижу, как ему неудобно со мной. — Тебя он видит чаще, чем Анхая. — решив успокоить, сказал Гуэй Хун. — Ему всего лишь интереснее с ним. Да и Сянь Хэ он тоже сторонится, хоть они и почти одногодки. — Тебя он называет отцом, а меня дядей. — хмыкнув. — Зато когда был маленьким, называл тебя папуля, а из-за меня всегда плакал. Бэй Юй рассказал чужой секрет, прерывая домыслы: — Он стесняется тебя, потому что ты видишь его облик. Прислонившийся к ногам Бэй Юя щекой, Гуэй Хун, легонько поцеловал поверх ткани. — Ваше Величество, это правда? — недоверчиво. — Хайянь Юй считает тебя таким же отцом, как и меня. Ты воспитывал его, был рядом когда он болел, когда рождался, ты видел его маленьким, не очень маленьким и взрослым, ты дарил и даришь свою любовь, почему это в твоей голове возникают мысли, что твой сын не считает тебя отцом? Кенсу вдруг понял, что сам наступил себе на хвост, потому что его мысли не были его мыслями, он просто захотел таким образом помочь Гуэй Хуну разговорить утопшего в тяготах и вине, полностью не продумав последствий. — Если ты желаешь дитя, я не против, если у тебя есть на примете женщина, которая сделает тебя отцом по крови, пусть так и будет. Кенсу зашипел как от зубной боли: — Милый мой Повелитель, у этого Кенсу уже есть два ребёнка! В них может не течь моя кровь, но они мои дети! Я даровал им знания, любовь, заботу, силу, присутствие и уверенность! В первом течёт кровь человека, которого я люблю, а во втором любовь человека которого я люблю! Как я могу смотреть на женщину и мечтать молчаливо о дитя? — Но это в порядке вещей продолжать свою кровь, я ни в коем случае не против и говорю от сердца. Кенсу взглянул на Гуэй Хуна в надежде что ему помогут, но это создание не пошло навстречу, а стало гладить ещё и проснувшегося Фанчу. — Я не против. Знай об этом, если что – говори. — снова повторив. — Всё будет организовано. — Давайте я приму женский облик и рожу от всех вас? — всё ещё сонно. — Ты не сможешь родить. — всерьёз восприняв чужие слова, отозвался Бэй Юй. — А мы не пробовали. Попытавшийся скрыть смешок Гуэй Хун провалился, пряча усыпанное родинками лицо в ладонях. Принявший сидячее положение Фанча размял шею пока на него недоумённо глядел и Кенсу и Бэй Юй. — Ваше Величество, не беспокойтесь, если это существо пряло пряжу, значит ему что-то было нужно, значит в этом мире есть что-то, чего оно избегает. Да, это могущество, да, мы в чужой паутине, да, мы не знаем, что нас ждёт, но если бы оно хотело нас уничтожить или намеренно приносить боль, зачем бы ему продолжать давать нам существовать? Если это существо везделико, оно само может уничтожить мир, но мир, в котором разразилась война – стёрся, мир, в котором разрушился барьер, заменил наш, он не хочет уничтожения мира кровью. Генерал, успокойтесь, зачем вы за нас тревожитесь, когда мы ваша защита? Бэй Юй шумно вздохнул. Его глаза намокли и он гнусаво произнёс шёпотом: — А почему, по-вашему, я тревожусь? Погрустневший Кенсу пристроился к нему на плечо, тихо сказав: — Страшишься потерять хоть кого-то из нас. — аккуратно обняв. — Маолянь, Мир не любит войны. — Эти цехуанцы вечно суют свои носы в чужие жизни. — Прекрати меня обижать, господин Гуэй. Ваша боязнь наивысшего напрасна. Мы его дети. — А Мор? А? — Хун-чи! — ударив по спинке дивана. — Ты помогаешь или наоборот? — Я хочу, чтобы ты предоставил доказательства, а не болтал попусту. — Я что, с мирами за одним столом ел? Какие доказательства я тебе предоставлю? — Когда вернётся твой брат? — А он что, в одном озере с ними плавал? — Он знает больше тебя. — … Выражение лица Кенсу стало непередаваемым. Справившись с эмоциями и фыркнув, мужчина отпустил Бэй Юя. Гуэй Хун подумал, что он собрался выйти из комнаты, но тот снял с себя верхние буро-красные одеяния и устроился уже на диван, приобняв наконец спустившего ноги на пол. Фанча последовал за ним, сделав то же самое, усевшись только с левой стороны. — А я с ним что же, не в одной семье рос, раз он, по-твоему, знает больше чем я? Кто старше? — Ты чего на меня нападаешь? — Кто это на тебя нападает? Этот Кенсу и не касается тебя. — глядя сверху вниз. — Ты смотришь на меня зверем. — Если он только и делает, что болтает о богах, то сразу становится всезнающим? А? Он лишь путевод в Чарай, наслушается от обиженной мертвечины слухов, а потом разносит по миру! Пришедший в себя Бэй Юй, дыша уже спокойно, непонимающе смотрел на руку пытавшегося развязать его пояс Кенсу. Гуэй Хун не очень доверчиво хмыкнул. — Он боится богов, вот и болтает, а я не боюсь, поэтому молчу. Я знаю больше. Я старший сын своей семьи. — А чего тогда ты молчишь, когда твой господин сотрясается страхом? Успокой. Кенсу резко взглянул на ставшего смотреть теперь уже на него Бэй Юя. — Как ты можешь бояться моего бога? Бэй Юй даже нахмурился от грубого тона. — Зачем ты это делаешь? — Что я делаю? Мужчина кивнул на пояс. — … — Потому что цехуанское зверьё. — вставил Гуэй Хун. — Он думает только о разврате. — Ни о каком разврате я не думаю, я хотел надеть их на себя, чтобы они пахли мной, вот и пытаюсь развязать этот гадский пояс! Я отправляюсь с сыном в Чжаозэ, если ты забыл! — Цехуанское зверьё. — Ğoûsĥamototùoto! — прошипев змеёй. — Чего? — высокомерно. — Ничего. — отказавшись от прежней затеи, Кенсу высвободил Бэй Юя от своего плена. — Ваше Величество, позвольте отлучиться. — и, не дожидаясь разрешения, Кенсу направился к выходу, но дверь не поддалась. Медленно развернувшийся указал на Гуэй Хуна. — Открывай. — Чего? — ещё более высокомерно. — Ты меня сейчас доцапаешь, потом плакать будешь. — Это ты меня цапаешь, что тебе сделал мой аппетит? — вспомнив обиду двухнедельной давности. — Я сказал, на меня действует близость леса! — При чём здесь лес и мой аппетит? — При том, что я тебя люблю, а ты меня – нет! В это время Бэй Юй пытался выбраться теперь из крепкого плена то и дело покусывающего его за плечи Фанчи. — Что ты такое говоришь? Алый и чёрный глаза Кенсу сузились. — Ты спишь с ним и с ним, а мне себя не даёшь, но я самый нежный из всех! Ты любишь ласку, но мне себя перестал давать, я делаю вывод, что ты меня не любишь, а твои давние жесты были лишь игрой, чтобы не обидеть мои чувства! Ты не любишь цехуанцев, да? Когда это моя семья и мои предки обидели твою? — Как ты можешь говорить о любовных делах, когда… — Прошло поллуны, я могу заговорить о делах касающихся семьи, в которую я вхожу! Империи, ордена, слуги, правители, боги, кара, предательства, предназначенные, я думаю об этом, но больше всего думаю уже несколько лет, почему ты меня не любишь, когда я всегда зализываю твои раны! Испытав стыд, Гуэй Хун теперь ярко осознал их разницу в возрасте. — Что ты молчишь? Думаешь что стоит сказать? Дверь открой мне. Бэй Юй не смог придти на помощь Гуэй Хуну из-за того, что Фанча занял его рот своим и совсем не хотел отпускать. Мужчина вдруг понял, что два его пса взбесились, а он чересчур размяк, слишком сильно уйдя в себя. — Они у меня не спрашивают. Иди. Открыл. Можешь идти и злиться в другом месте. — Благодарю, господин Гуэй. — даже поклонившись. — Что вы? Не стоит. Кенсу со всей сдержанностью опять попробовал открыть, но дверь всё ещё была заперта. — Маленький хуохуаньский Наида, ты вздумал играть мной? — Чего-чего? Я вообще-то старше тебя на десять лет. Сам ты маленький. Кенсу не шелохнулся, когда к нему подошли. — Когда вернётся твой брат? В конце года? — Летом. — Я узнаю у него, кто такой наида. — Успехов тебе, господин Гуэй. — в неискренней улыбке. Гуэй Хун огладил ему ленту на низком, лежащем на плече хвосте, а потом отделил из него светло-русую прядку и поднёс к губам, продолжительно поцеловав, глядя всё это время в глаза всем видом олицетворяющего уязвлённость. — Но ещё раньше этот Гуэй может узнать случайно у Госпожи. Цыкнув, Кенсу перестал испепелять того тяжёлым взглядом. — Вы очень вежливый, господин цехуанец. — Дитёныш горы. Маленький холмик. — сдавшись. — Как ни посмотри, но мышц у меня побольше, чем у твоего изящного тельца. — Откройте уже дверь. Опустив брови, Гуэй Хун покачал головой, ещё и поджав виновато уголки губ. — Вашего Господина пожирают, не хотите присоединиться к пиру? — воздвигнув между ними стену привычным способом – скрестив руки на груди и став рассматривать пейзаж комнаты, а именно – её пустой угол. — Этот Феникс меня не подпустит. Он понял, что мы не справляемся, и взял всё в свои когти. Боюсь, явись сейчас сюда даже твой Мир, то великодушно подождёт, пока это хаоцяньшанское зверьё насытится поцелуями. — А я всегда вас подпускаю. — когда его аккуратно обняли. — Простите. — Мир не явится, если только с Мором. — Что? — Мир ещё слишком мал. Один он не явится. — Прошу конкретнее. — Реки в Цехуа подсушило солнце пять лет назад. Мир стал слабее. — шёпотом. — Что же его ослабило? — Видимо, вежливость. — Может, мы будем говорить о семейных делах, когда вернёмся домой, господин Багряный клён произрастающий на холме и усыпавший своими листьями все его земли? — Зачем говорить об этом, если мне неизменно останется больно? Я уже знаю о твоей нелюбви ко мне, принял смиренно ещё когда Феникс вошёл в семью, а сейчас из-за этого леса проболтался. — Может, господин цехуанец поделится со мной своим бесстрашным и мудрым молчанием? — А вам от нас цехуанцев только знания и нужны. — Вы, цехуанцы, любите выдумывать свою правду и сидеть с ней спрятавшись под камнями, как змеи, уползающие от лучей солнца. — Я прибыл к Огненному Кольцу послом, но ты узрел во мне шпиона. Гуэй Хун снова поцеловал светло-русую прядку, даже скуляще рыкнув. — Что ты обманываешь меня? — Что ослабило Мир? — Сам себя ослабил. Гуэй Хун кивнул: — А мои одежды вы не хотите надеть? — Цехуа сердце Мира, от того на её земле последствия видны ярче. — Он там родился? — Я что, его отец, чтобы знать, где он родился? — Откуда тогда твои другие знания? — Потому что в наших жилах течёт его кровь. — Кровь цехуанцев самая жестокая. — тоскливо поглаживая по натянутой в струну, гордо прямой спине. — Да, от того они всегда и молчат в своих обидах. Потому что жестокие. Однажды Мир явился в Цехуа, после чего цехуанцы уверовали в богов, дальше их знания пополнялись верой, а веру подкрепляла правда. — Почему именно цехуанцы? — Вы, хуохуаньцы поклоняетесь змеям, хаоцяньшанцы не любят богов, а кому поклоняются, сами не знают. Когда больно и страшно они молят о боге, когда хорошо, даже не вспоминают. — А вы своих боитесь. — Мы боимся судьбы́. — Вечности это су́дьбы. — Мы – это народ Цехуа. Мы говорим о богах, чтобы им не было одиноко. Мы говорим их истории, мы воплощаем их забвение в жизнь. Пока мы говорим о них, они живы. Пока мы говорим о них, они знают, что кто-то их вспоминает. Пока мы говорим о них, им не одиноко. Одиночество это страшно. Одиночество это тоже боль. — Ты одинок со мной? — Я одинок без тебя. — А как же твой предназначенный? — С ним я не одинок. — Господин цехуанец, давай мы будем говорить о друг друге когда вернёмся домой? — За это время ты выдумываешь что меня обманет. — Разве я уже не признался? — Что значит не спрашивают? Я тоже не спрашиваю. Разве я спрашиваю? — Господин Кенсу, вы игнорируете меня. — Так не вы ли сказали что я слишком вежлив? — Ты знаешь что мне неудобно, вот и не наседаешь, а им без разницы! — тихо шикнув. — А чего тебе неудобно?! — Потому что вы звери, жрёте с таким аппетитом всё, что ни кинут! — ответив на всплеск злости такой же злостью. — Господин Гуэй, у вас только один глаз закрыт, а ощущение, будто второй вместе с ушами. Гуэй Хун, перестав обнимать Кенсу, выпрямил плечи, глядя на того слишком кровь желающе. — Да ты посмотри на меня! Как это можно хотеть?! — Знаешь, я бы лучше задал вопрос, как это можно не хотеть? — Я страшный! Мне неудобно! Будь кто угодно, мне неудобно! Что вы всё лезете на меня?! Надоели! Не нравится мне это! Они ко мне лезут и плевать им на меня, им надо, я принимаю, ты хочешь, но не лезешь, я благодарен что хотя бы с тобой не испытываю этого ощущения, думаю, ты мой друг и понимаешь меня, стал понимать и доволен ограниченными ласками, а ты предал мою веру в тебя, ходишь и взращиваешь обиду! Разве так себя друзья ведут?! — … Кенсу со странным выражением на лице слегка повернул голову: — Маолянь! Почему твой слуга считает, что любить можно только тех, кто не пугает?! — Я не говорю, что меня нельзя любить! — Маолянь! — требующим ответа тоном, шёпотом крича. Бэй Юй наконец выбрался из под этого пса, одарив не менее ошеломлённым взором. Фанча бросился за ним, но мужчина успел спрятаться за Гуэй Хуном: — Да ты что?! Разглядев в родном взгляде настоящий страх, Фанча мгновенно поднял руки. — Всего лишь отвлёк от дум рвущих сердце, не бойтесь, Мой Великий Генерал. — Маолянь. — схватив за талию и подтащив к себе. — А ну отвечай, что мы будем с ним делать? — куснув за шею. — Да что вы как мальчишки! Прекратите! Отпустите! Кенсу последовал приказу и Бэй Юй, чьё сердце билось слишком сильно, просто трусом сбежал от них. — Вы ведь тоже сейчас отвлекали его? Кенсу и Гуэй Хун отрицательно покачали головой. — Это ваша правда? — Боги, да не хочу я разговаривать об этом! Кенсу не дал ему выйти, загородив дверь. — Господин Кенсу, отпусти. — А ты хорошо попроси. — Он меня сейчас сожрёт, отпусти. — Пусть покушает. Я полюбуюсь. — Ты мелкий мальчишка! Отпусти! — Надо было отпускать мелкого мальчишку, пока просил! — в зловещей ухмылке. Приняв промежуточную форму, Фанча погрёб Гуэй Хуна под собой и если бы не распахнувшаяся дверь, тот ни за что бы не остановился, доведя это стесняющееся себя существо до изнеможения. Бэй Юй, который ещё меньше двух минут назад походил на растерянного беглеца, сейчас порождал от себя воплощение многовековой незыблемой уверенности и успокоения. — Сянь Хэ пришёл. Приведите себя в порядок. Улыбающийся Фанча перестал пытаться протолкнуть свой язык в чужой рот и за неимением другой возможности поцеловал поблагодарившего богов в щёку. Кенсу принял любезно поданные Фанчёй свои верхние одежды, и, облачаясь, выдерживая на себе хищный взгляд, он даже подумал, что этот пожиратель накинется и на него, но как было всегда, так и осталось сейчас – его не тронули. — За мной. — Ваше Величество… — шёпотом позвал Гуэй Хун. — С тобой я ещё поговорю. — Спрячьте шею. Следы не сошли. — Я с вами со всеми ещё поговорю, наглецы. — последовав совету, с помощью энергии соткав воротник. — Так вот у кого Гуань-эр научился позорить меня. — Неправда, он всегда обладал подобными умениями, ещё до нас. — Сэцуко и сын тоже с ним, предполагаю, хотят проверить его внутреннее море снова. — Что там проверять? Одна пустота и свет ядра. Не зародится в нём ни зверь, ни оружие. До десяти мы все думали, он будет таким же как Сяо Гуань, и взрастит зверя ещё до шестнадцати, меридианы отличные и здоровые, но он пустой! — Твоя речь звучит страшно даже для меня. Ты когда говоришь, понимаешь, какие ужасы говоришь и как их можно истолковать? — Господин Кенсу! — Что такое, савади Наида? — Я на тебя Феникса натравлю. Кенсу показательно, даже театрально засмеялся полным окрылённости и изящества «Ха-ха-ха!», а потом ещё и добавил радостное: — Я не вхожу в список его предпочтений! Ему нравятся хозяева и хищники, вот он на вас и ки́дается! — А кто же ты? — с такой же иронией. — А я цехуанский лазутчик соблазнивший изящным тельцем, красотой, знаниями, силой, умением служить и думать Императора земель Огневых змей, вот кто я. К твоему сведению, твоё тело так же изящно, ведь у нас не только одинаковый рост, но и толщина наших плеч. У нас и глаза одинаковые! Знаешь почему? Не потому что мы поделились ими с нашим Повелителем, а потому что мы с тобой одно целое, ты и я должны быть вместе, наши тела должны сливаться каждую ночь в любви, мой Наида. — ласково огладив по бедру на последнем слове. — Другими словами, цехуанское зверьё. — Станцевать тебе танец любви, Наида? Гуэй Хун никак не отреагировал на эту чушь, но услышав следующее, он был готов провалиться в самую толщу земли. — Ты так смотрел на танцовщиц Шаха, я думал, слюной захлебнёшься! Ты даже посадил одну на свои колени! Я думал, меня разорвёт ревность, когда она стала тебя кормить виноградом! — Эй!! — Этот жест означает что она хочет своему рту знакомства с тем что у тебя ниже пояса! — чуть тише. — Как будто не знал?! Гуэй Хун захотел заткнуть это существо, но Бэй Юй схватил его за ладонь, спускаясь с лестницы. — А ты ел и ел! — Замолчи! Это было восемь лет назад! Господин Кенсу! Откуда бы мне знать?! — Я вспоминаю об этом каждую ночь и до сих пор злость берёт! Ты даже ей заплатил! — Привет, Сянь Хэ. — мягко проговорил Бэй Юй ожидающему у двери. — Разве танцовщицам не платят?! Она хорошо танцевала! — Другие тоже хорошо танцевали, но ты не сажал всех на свои колени, а только её! — … — Заметь, я не сажаю женщин на свои колени. Поэтому тебя все жрут! Потому что ты развратник, всегда на многих смотришь как будто хочешь съесть! Твой вид, это вид Бахомона! У тебя целый сад, а ты продолжаешь заманивать всех, кто тебе улыбнётся глазами! — З-здравствуйте. — Посади бы я всех на свои колени, ты бы так не кричал, а?! — Не заигрывай ты с ней, я бы даже не обратил внимания! — Мы веселились! Она садилась и к Шаху! — Ага! Анхай посмотрел на неё и та сразу сбежала! Ведь никто не смеет касаться его возлюбленного! Только поэтому вы не продолжили начатое! — Да ты замолчи! Я даже не думал об этом! — Вот поэтому ты и остался нормальным, потому что жил со мной, а не с ними. — сказал Ци Гуань Фанче, кивнув в благодарность Сэцуко, помогшему ему снять шубу. — Поэтому он и жрёт всех, потому что жил с тобой! — огрызнулся Гуэй Хун. — Здравствуй, Сянь Хэ… — дождавшись, пока Бэй Юй закончит обнимать Хэ Ши, тоже потянулся обнимать. — Здравствуй, родной наш. Как ты? — поцеловав в лоб и в волосы. — Родной наш… — передразнив. — Это мой ученик, вообще-то. — подтащив Хэ Ши к себе. — Дай ему сесть! О! Сэцуко улыбнулся в ответ слабой улыбке Хэ Ши и подставил тому принесённый с середины гостиной стул. — Молодец, Сэцуко! Ему тяжело ходить и стоять! Ходит к вам! Сами не могли прийти что ли? — Всё в-в порядке. — осипше. — Нет, я так и не могу понять, сколько их было на нашем веку, почему ты именно эту посадил себе на колени? — Кенсу, я на пределе, дальше жалеть не стану. — Это я тебя жалею! — Поверь мне, жалею тебя я. Всё это время наблюдающий за Хэ Ши Фанча сместил после последней фразы внимание на Гуэй Хуна. — Сколько я тебя просил рассуждать о семейном дома? Ты меня совсем не слышишь? Немедленно замолчи, иначе отправишься не только к Чжаозэ, но и в Цехуа, обратно во дворец Шаха. — сковозь сжатые зубы. — Кенсу! — в грозном рыке. — Да вы что?! — не выдержал Бэй Юй, теперь ясно осознав, что ему нельзя показывать и ляна мягкости, потому что в другом случае его псы просто изорвут друг друга. — Я просил прилежно и мягко, меня, как Ваше Величество мог заметить, не слышали. Кенсу больше ничего не возразил, более того, до самого отбытия к землям ордена Чжаозэ он почти что не показывался никому на глаза. — Сначала я хотел по-попросить проверить море и ядро моего п-племянника… Это обидевшееся до глубины души существо после своего задания напросилось бы сразу на другое уже в Цехуа, если бы в последний день на Севере его не вынюхал Гуэй Хун. — И эти люди держат у себя на плечах империи, судьбы, и… мир… — с прискорбием заметил Ци Гуань Сэцуко, погладив принёсшего теперь уже и ему стул. — Я бы сел на диван, спасибо, сынок. — Всё дело в ослабшем барьере леса. — попытавшись спасти не только свою честь, но и остальных, мягко проговорил Бэй Юй, заведя руки за спину. — В нас есть энергия, мы близко и она нестабильна, вот и ведём себя как мальчишки. — Это в-второе. ***

— Как дела? Разглядывающий пальцы, сидевший на крыльце Хэ Ши приподнял осторожно голову. Фэн Хуэй нерешительно и мимолётно улыбнулся. — Я… проходил мимо… и… не преследую тебя… правда… — выставив руки вперёд. — … — Понимаю, поздно ночью мои слова звучат притянутыми за уши, но это не ложь. Фэн Хуэй не лгал, потому что его путь лежал к выходу из этого дома, который, как выяснилось, принадлежал семье Хэ Ши, но мужчина заблудился, а наткнувшись на этого человека, ноги его, как и язык, перестали слушаться. — Полегчало? Фэн Хуэй кивнул. — Я рад. — слабо растянув уголки губ. — Я… думал, гадюка с тобой. Хэ Ши покачал головой. — Я прячусь. — … — Не от У Лэя. И не от тебя. На Хэ Ши не было ни накидки, ни шкуры, он ограничился лишь нижними одеждами и слоем верхних раздельных, что Фэн Хуэя повергло в шок, потому что одно дело находиться таким образом дома, а другое на улице. — Разве тебе не холодно вот так? Хэ Ши отрицательно угукнул. — Потому что ты рядом с родителями? Вздохнув, мужчина положительно качнул. — Ну… я пойду. — поклонившись. — Извини, что побеспокоил. Фэн Хуэй успел только спуститься с одной ступеньки, как его схватила ледяная рука. Он обернулся. — Я солгал не потому что говорю, лишь бы ты отстал, а потому что мне не холодно. — О. — Они сами выросли. — когда тёмно-карий взгляд поднялся выше от пальцев. — Я их не растил намеренно. Никто их не подстригал, видимо, подумав, что это мой выбор. Я не нарушал вашего запрета, но увидев, не позволил себе отстричь. Я ничего ими не делал. В этот-то момент Фэн Хуэй и понял, что вся его призрачная уверенность, которой вообще-то и не должно было появляться, иссякла. В груди что-то копошилось и от этого копошения расходилась боль с каждым услышанным словом и пойманным взглядом. Ему было невыносимо из-за этого человека и хотелось так же выть, как и выли собаки в соседнем дворе. Сияющую белизной, освещавшую вместе со снегом ночь луну скрыли густые клубьевидные тучи. — Я не заслуживаю прощения, но ты сможешь меня простить, Хаоюй? — Хэ Ши… — медленно опускаясь на свободный участок крыльца. — Я про обман. Про то, что всё скрывал и проворачивал за спиной. Ты спрашиваешь, как я себя чувствую… — сведя аккуратные брови. — Как человек, отправлявший всю свою жизнь на ка-казнь пре-преступников. Сотни тысяч. Я отправлял всех на казнь, потому что в моих глазах и сердце прорастал корень истины, но потом оказалось, что это была лжеистина, и, я, утопший в крови врагов, на деле, стою сейчас у берега и смотрю на это багряное море, с которого меня вытащили, и прямо осознаю, что моя правда не была правдой. Даже если мою правду для людей являющуюся зубчатым лезвием я всегда звал справедливой правдой, той правдой, которую они за-заслужили, то сейчас… Хаоюй… Думаю, я заслужил всё. Я прячусь ото всех, потому что все меня переубеждают в этом. Каждый человек. Я не могу верить им. Мужчина нахмурился из-за ставшей тяжелее головной боли и продавливающего ощущения в груди. — Вечно ошибаюсь. Говорю о-одно, но на деле происходит д-дру-другое. Так или иначе, я всегда считал себя высшей степенью кары, высшим мерилом, даже если делал вид, что отрекаюсь от этого, что не имею права, я, так или иначе… — почесав щёку острым ногтем. — Моя корона… та, которая не видна людям, но та, которую видят все другие… — вздохнув. — Я не Король. — отрицательно качая. — Никакой не Король. Хочу… хочу… Хаоюй… Собираясь с мыслями, Фэн Хуэй некоторое время медлил, думая о том, что ему можно говорить, а что нельзя. — Мне понятно твоё желание превратиться во что-то маленькое и незаметное, и я не стану тебя за него судить. Хэ Ши, на самом деле никто тебя за него не судит. У тебя был огонь… — Хаоюй, я совсем ничего не чувствую. Совсем. Ни-ничего. Хэ Ши не чувствовал ни холода, ни жара, ни тепла, ни ненависти, ничего кроме внутренней боли, он не чувствовал. — …в котором ты хотел спалить всё, это опустошение. — Я не чувствую себя собой. — Тебе нужно больше времени чтобы прийти к прежнему. — Время не мой союзник. Хаоюй, я не справился. Всех подставил. Всех расстроил. Я ни-ничего не смог. Фэн Хуэй как наяву видел эту яму Хэ Ши, и его ужаснуло с её глубины. Он слышал только отголоски шёпота живущего на дне существа, даже не видел того, кто его издаёт. — Хэ Ши, я понимаю тебя. — «Хэ Ши, я понимаю тебя, но перестань бегать и взгляни в зеркало, взгляни на своё лицо, хорошенько его изучи, и прими се-себя?» Фэн Хуэй ничего не ответил. — У меня нет ярости. Как ты и сказал, я чувствую себя пу-пустым. Фэн Хуэй вдруг сейчас осознал, как глупо было верить в эту надежду гласящую «рядом с семьёй ему станет лучше», и хоть это было глупо, он очень сожалел, что обстоятельства не позволили этому случиться. Очень сожалел. На самом деле Фэн Хуэю хотелось, чтобы всё решилось так просто и быстро, так наивно и глупо, хоть он и всегда знал, что это невозможно. Он никогда не верил в это утешение по-настоящему и ему было очень жаль, что никак не может помочь, а только всегда делал и делает хуже. Хэ Ши посмотрел на него, и, если бы Фэн Хуэй установил с ним зрительный контакт, он однозначно проклял бы себя за желание подняться с кровати. — Думаю, это даже нормально, в наших обстоятельствах, желать исчезнуть, потому что сознанию очень сложно всё принять. Мы скорее сойдём с ума, нежели легко примем произошедшее. Хэ Ши, такое часто бывает, что ты веришь во что-то на протяжении жизни, а потом тебя сбивает волнами другая правда, но я всегда отличался бездушием, поэтому много чего меня и не трогало и не удивляло, как и сейчас. Я говорил вам, есть и те, кто хуже Жоу Чжи, глупо было надеяться и уверенно полагаться на обратное. — Дядя Чжао часто за вами ухаживал? Фэн Хуэй пожал плечами. — Вам и правда стало лучше. Вы меня не боитесь так как тогда. Не став возражать, Фэн Хуэй просто поджал лиловые искусанные губы. На верхней даже продолжала кровоточить ранка. — Вам снились кошмары? — Нет. Хэ Ши понял что ему солгали из-за мгновенного ответа. — Я справился и всё принял, как и говорил, я бездушный, прошло время, и мне стало всё равно. В начале сбило с толку, но я разобрался в себе. А тебе? — Хаоюй. Вообще-то вас я избегал больше всего. — в усмешке. Фэн Хуэй перестал корябать итак воспалённую кутикулу. — Глупо. — выдохнув. — Потому что вы последний человек, которого мне следует и-избегать? — озвучив чужие мысли. — Так глупо верить, что раз дом полон знающих и важных для тебя людей, то ты не сможешь от них сбежать. Глупо надеяться, что, если они рядом, с тобой ничего не случится. Это называется трусость, положиться на других. — Это называется – господин Хэ ящерица, сбрасывающая хвост, а ведь ту просто захотели потрогать в виду её дикости, на неё даже не напали. Кто настоящий трус, так это я. — Ты про что? — Если вы всё ещё думаете о словах, сказанных мне в порыве обиды, горечи, и гнева, не думайте. Это всё не имеет смысла. Я больше не думаю о них. Наверное, никогда не имело с-смысла. — … — Мне было обидно ка-какое-то время, но больше обиды нет. Я никогда бы не стал на вас долго о-обижаться. Вы всё ещё думаете об этом, но я настоятельно прошу п-прекратить. — Хэ Ши, ты ведь позаботишься об У Лэе? Глаза Хэ Ши впервые намокли за последнюю неделю. И произошло это моментально. — Я очень надеюсь, что ты о нём позаботишься. — в слабой улыбке, теребя теперь бахрому от пояса. — Он бесячий, говорливый, моментами его хочется удушить, но он заслуживает твоей заботы. Он заслуживает стать поистине заметным и счастливым. Думаю, ты и впрямь стал для меня чем-то вроде старшего брата или друга, но я по-настоящему был искренен наверное никогда. На самом деле я не хотел прощаться ни с кем, но приходится с тобой. Вы оба хорошо знаете друг друга, возможно, вам могло казаться, что вы узнали и меня, но, Хэ Ши, как сказал ты, как сказал я, не всегда то, во что мы верим – правда. Ваша правда не моя правда. — прочистив горло. — Теперь, когда цель вернуться обратно и доставить тебя в надёжные руки выполнена, я возвращаюсь к своей первоначальной. Я одолжил у господина Чжао золота, но потом как-нибудь верну. Наши пути расходятся, но, возможно, когда-нибудь мы и встретимся, и я очень надеюсь, что к тому моменту ты наконец обретёшь себя и своё пристанище, надеюсь, тебя излечат люди рядом с тобой. Потому что я никогда бы не смог так жить. Я не из твоего мира. У Лэй хороший человек, дай ему шанс. Не бросай его. Он и правда безумно любит тебя и будет любить не только до конца времён, но и после. И заметно это было сразу, я просто закрывал на эту правду глаза. Так было удобнее. Он твоё проклятие и никогда от тебя не отлипнет. Не жертвуй своим счастьем, прими, что так отчаянно тянется к тебе. Дай тому мальчишке из прошлого то, что растопило его сердце, дай пройти к этому мосту, дай на этой спасающей прочности стоять, позволь себе любоваться багряным солнцем. Я тебя благословляю на великое, огромное счастье, кхм… потому что ты его заслужил. — щурясь, взглянув на небо. — Это были слова, которые я долго готовил и теперь они звучат не так «красиво» и искренне, как звучали в голове, потому что придумал их давно, когда ещё всё было не так, но не сказать их, раз уж пришлось прощаться, не смог. Я никогда бы не стал тебя держать, никогда бы не стал чего-либо запрещать. Никогда бы не стал препятствовать твоему счастью, поэтому поделись тем, что у тебя имелось для меня, с другим. Мне вечная жизнь не нужна. Живите вечным счастьем. Живите и любите друг друга открыто. Насыщайте друг друга собой. Будьте рядом друг с другом, поддерживайте и заботьтесь, и однажды эти люди обязательно исцелят многие твои раны. Как и исцелишь их ты. Они любят тебя, позволь им дарить любовь не прячась, не прячь свою и ты. И, Хэ Ши, я не сбегаю прям совсем как ублюдочный трус, я сказал обо всём твоей матери, а господин Чжао помог мне золотом. Я благодарен тебе за всё. За всё что ты мне дал, но больше мне ничего от тебя, Хэ Ши-гэ, не нужно. — он всё-таки посмотрел на того, кто продолжал молчаливо глядеть на него. Фэн Хуэй от всей души улыбнулся, обнажив щёлку меж зубами. — Только об У Лэе позаботься, договорились? Надеюсь на тебя. Очень на тебя надеюсь. Не бросай его. Пожалуйста. Не предавай его веру в тебя. В обсидиановом море, кроме выливающихся слёз, больше не было ничего. Оно просто разливалось из берегов из-за давления, из-за плавающих, растопших ледников. Хэ Ши словно оказался на поле битвы и в него вонзили сотни горящих стрел. — Это была судьба, узнать тебя. Это было неплохо, узнать тебя. Это было здорово, пройти этот путь с тобой, но мы пришли к развилке. Прости меня за всё, и, про…прощай. — прокляв свой задрожавший на мгновение к концу голос. Фэн Хуэй встал и низко трижды поклонился. — У тебя две руки, Хэ Ши, держись ими за тех, чьё сердце выбрало тебя. — стянув алую нить с волос. — Это твоё. Мне оно ни к чему. — положив тому на колени. — Не переживай, мне помогут добраться туда, куда я хочу. Ну, я пойду. — ещё раз поклонившись. — Пойду. Хэ Ши ничего не видел, кроме расплывающегося, уходящего силуэта. Широкие ворота скрипнули, где-то вдали раздался скалившийся лай собак и ржание лошади. Хэ Ши обернулся на ещё один скрип, он сморгнул влагу. Шао Мэй стояла в дверях. Мужчина медленно поднялся. — Сынок… — когда её крепко обняли. — Сянь-Сянь… моё дитя… — задрожав от плача. — Tê farga. Голос Хэ Ши был таким же горьким, как и любой долго настоявшийся лечебный отвар. — Сянь-Сянь… — Tê farga, şutar… tê farga… — так же медленно отстранившись. — Идите к мужьям, матушка. Судорожно вдохнув, Шао Мэй вцепилась в него, не желая отпускать. — Когда рядом те, кого у вас отняли, разве несколько десятков лет не мелочь, матушка, разве это не миг? — гладя по волосам. — Любимая, моя ты любимая. Я тебя навеки люблю. — глухим шёпотом. — Ты моя отрада. Спасибо, что вернулась ко мне, şutar. Tê farga… от этого разрывается се-сердце. Не плачь. Я не хочу их обижать, попроси за меня прощения. Скажи, я вернусь, ведь мы всегда возвращаемся, матушка… всегда. Твой сын вернётся и больше ни за что не отлипнет от своих любимых родителей, нужно будет только подождать, матушка. Только подождать. *** У Лэй долго глядел в усеянный мягко мерцающими фонарями потолок пустым взглядом не понимая, почему же никто из этих, теперь уже мёрзнущих, троих, не хочет принимать его тепла, а постоянно сбегает. За эту неделю он слышал столько оправданий почему они не могут собраться все вместе и побыть рядом, сколько не слышал за всю свою жизнь от отца обвинений в том, что он позор семьи, а тех было не мало. Фэн Хуэй перестал с ним говорить, и никак не реагировал, даже когда он был совсем наглым и прилипал к нему, показывая всю свою ласку, Хэ Ши вернулся к избеганию, а Хасэгава Аоки просто куда-то пропал, не появляясь уже несколько дней. Даже Ляо Сяо не обращал на него внимания. У Лэй подумал, не находись здесь его семья и семья Хэ Ши с дядей Чжао, то он мог бы с лёгкостью решить, что умер и стал призраком. У Лэй никогда не считал себя пустым местом по-настоящему, но игнорировать очевидное в его положении уже было как-то слишком глупо. Конечно же У Лэй не сидел в комнате с угнетающими мыслями «я никому не нужен» и «я пустое место», он был собой и навязывался, напрашивался, всегда находился на виду, как только пришёл в себя, открыто говорил, но в случае с Хэ Ши получал или игнорирование или что-то слабое и отстранённое, Хэ Ши не давал ему нежность, как это бывало, когда тот что-то задумывал, поэтому У Лэй, как и когда-то Чжуай Ши, был спокоен, по крайней мере, относительно всего. Старался быть спокойным. Старался верить в людей рядом. Все они знали о чувствах друг друга, знали о положении дел, знали о многом, и нужно было только собраться и поговорить, чтобы наконец перестать себя мучать. «Наверное, я слишком спешу и им надо больше времени». Насильно успокоившись, У Лэй закрыл глаза, но через полчаса отчаянного желания уснуть и проснуться уже со вспомнившими о нём, принял сидячее положение из-за неперестающей увеличиваться боли в груди. Ему показалось, что его рёбра вонзились в лёгкие. Спустившийся на первый этаж увидел Шао Мэй, играющую с ребёнком, сначала подумав, что он в «чужом» доме. — Скок-скок-скок! Так скачет лошадь? — то приподнимая, то опуская пятки от пола, заставляя легонько подпрыгивать вцепившегося в её запястья. — Скок-скок-скок! — Матушка, а где господин Хэ? — Был только здесь, за ним пришёл слуга и они пошли спать. А знаешь, как парит дракон? Вэйянь Цинчжу замотал головой, залившись смехом, когда Шао Мэй взяв его за руки покрепче, сделала вид, что они пригнулись в полёте, пытаясь противостоять потокам ветра. — А вы почему так поздно не спите? — подходя. — У Цинчжу болело ушко, не проходило, поэтому господин Вэйянь ночью и искал брата Чжао, как видишь, у маленького больше не болит ушко… да, родной? — Не болит! — соглашаясь. — Спать он пока не хочет, вот и развлекаю. Его папа где-то на улице. Вздохнув, У Лэй кивнул. — А где отец Ли и Чжичу? — Ушли болтать с властью ещё с вечера. А ты знаешь… — вернувшись к играм. У Лэй подошёл ещё ближе и присел перед ней на корточки. — Что с вами? — Что? — непонимающе, установив зрительный контакт. — Глаза как будто вы плакали. Что-то случилось или о прежнем? Может, расскажете мне? Хотите, я позову маму Дун? — Ты чего, родной? — Когда мне грустно, я говорю с мамой Дун. — Эта госпожа расстроилась из-за маленького, когда увидела как ему было больно и как он плакал держась за ушко, родной, не тревожься обо мне, когда рядом моё дитя, со мной всё хорошо, я самая счастливая, потому что ты теперь тоже мой сын. У Лэй ещё какое-то время посмотрел на неё, а потом сказал: — Пойду подышу. — Долго не ходи, родной. Встретишь папу Ли и Чжичу, передай, я соскучилась. — Будет исполнено, матушка. — Родной, ты правда разбудил бы маму Дун? — Наверняка не спит, мама жаловалось на плохой сон. — закончив обуваться, он в спешке накинул верхние изумрудные одежды. — Матушка тоже плохо спала, когда вынашивала моё дитя. — Да тут все как будто плохо спят. — озадаченно и прикрыв за собой дверь. Сморгнув тут же собравшиеся слёзы, Шао Мэй шмыгнула носом, зажмурившись, а когда её поцеловали в щёку, затряслась в слабой улыбке. — Тётя, у тебя болит ушко? — тронув своё. Она закивала. — Тётя, тогда отдавай, я думал, ты шутишь, что забрала боль себе. Я потерплю, я мужчина, папа говорит, мужчина может и потерпеть, но когда мама его ругает, он отвечает, может и не терпеть, поэтому я не стал терпеть и плакал. — Нельзя терпеть, родной, всегда говори. Порою это очень опасно, терпеть. Ведь, поделившись чем-то, тебе помогут, а в молчании, могут не успеть, договорились? — Договорились, тётя! — А со мной всё будет хорошо, когда моё дитя вернётся… — смаргивая и смаргивая. А ты умеешь готовить? Он отрицательно замотал с выражением на лице «Я же маленький, ты чего?» — Я тоже! — даже как-то стыдливо. — Думала, ты умеешь, научишь меня. — с не ушедшей надеждой. — Я знаю как готовить каши! — Мой сын любит кашу из пшена! Умеешь такую? Вэйянь Цинчжу отчаянно закивал. — Покажешь тёте?! — А покажу! — залившись в хохоте. — Мой сын вернётся и наверняка будет голоден, а мы уже всё приготовили! Здорово! Правда? — Здорово! Правда! Шао Мэй чмокнула его в щёку. — Тётя, а зачем ты солгала? — А? — Здесь же никого не было, кроме Цинчжу.       — О? Правда? Солгала?              Вэйянь Цинчжу очень утвердительно кивнул.              — Я не лгала.              — Ты опять солгала! — поражённо.              — Нет! — распахнув миндалевидные, испещрённые кровяными прожилками глаза.              — Тётя, да ты лгунья!              — И что со мной нужно сделать? — шёпотом, не став больше отрицать.              — Поцеловать твоё ушко, как и ты моё, чтобы не болело! Тётя, кому сказать, чтобы прошло? Этот дядя искал красивого дядю? Ему?              — Ты о каком? Тут все красавцы!              — Который похож на Императора!              — О-о-о… тут три Императора! Ты о каком?              — О твоём сыне! Тётя! Ну ты чего?              — Ах! Об этом красивом дяде?              — Тётя!              — Да? — засмеявшись сквозь слёзы.              — О каком ты красивом дяде? О моём папе? — решив проучить.              Шао Мэй хотела бы его защекотать, но не стала, ограничившись только крепкими объятиями.              — Какой ты сладкий, говорливый радонец!              — А можно я тебя ещё раз поцелую?              — Целуй! — подставляя щёку.              — Тётя, а ты будешь моей женой? — поправив ей съехавшую чёрную ленту на лбу.              — Я уже занята!              — Но ты такая красивая-я-я-я! — восторженно смотря.              — Твоя жена будет ещё красивее! И моложе!              — А другая красивая тётя тоже занята?              — Мама Дун?              Он закивал.              — Конечно!              Вэйянь Цинчжу раздосадованно цыкнул.              — Она ещё и носит дитя!              — О-о-о… вот это да!               *** Фэн Хуэй пришёл к выводу, что его желудок, по всей видимости, перестал воспринимать пищу, потому что по-иному объяснить почему же его вырывает после каждого приёма уже почти целый месяц он просто не мог. Сидевший перед ледяным источником мужчина набрал воды и снова плеснул в лицо, поклявшись никогда в жизни не притрагиваться к еде, больше не желая страдать от этого ужасного, изматывающего чувства. «Проживу и так. Хэ Ши-гэ тоже почти не ест, и я смогу». Привязанная к дереву лошадь громко фыркнула, и Фэн Хуэй, наблюдая за ней, на секунду подумал, что это не лошадь, а баран, или бык, потому что та с чего-то взяла, что её лоб хочет познакомиться со стволом. Как бы Фэн Хуэй ни пытался себя отвлекать, дожидаясь в отдалении от пристани утреннего отправления судна на Зелёный остров, но ядовитые мысли время от времени сковывали горло, возвращая накатывающую тошноту. «Вот всё и закончилось, а я боялся». Из-за раздающегося заунывного скрежета льдин пульсирующая боль не только в темени, но и по всей голове увеличивалась. По правде говоря, Фэн Хуэй не хотел плыть ни на Зелёный остров, ни в Цехуа, по состоянию и желанию, предпочтительнее ему хотелось скорее утопиться, но цепи на руках и ногах не давали позволения. Строгий голос всё чаще раздавался в голове, как и возник сейчас. «Обещай маме Чжоу, что тебя не минует никакой из них». — Помни своё имя, никогда не забывай. — одними губами прошептав. «Тётя, теперь я буду жить с этим именем, прости, что только сейчас… думаю, ты бы простила меня, да?» «Хоть я и ублюдок, но они говорили, что ты бы меня простила и никогда не стала винить». «Говорили, что ни один взрослый не станет винить ребёнка в своей смерти». «Думаю, наверное всё-таки они правы, потому что, окажись я в ситуации, где бы мне пришлось совершать выбор сберечь ребёнка, хоть и чужого, либо свою жизнь, думаю, каким бы ублюдком я ни был, всё же не закрыл бы глаза на кого-то ещё, всеми силами попытавшись этого кого-то ещё спасти». Перед взором предстало захлёбывающееся в собственной крови существо и сам он, который просто стоял и смотрел, не предпринимая абсолютно никаких попыток для спасения. «Я понимал, что нас не видят, это У Лэй был не в себе. Думаю, всё было так, оттого я ничего не делал, ведь какой в этом смысл?» «Наверняка тогда я так и думал. Наверняка. Наверняка в глубине души». — пытаясь восстановить в памяти происходившее и прежнее испытываемое. «Надеюсь, ты живёшь хорошей жизнью в своём перерождении, тётя». «Надеюсь, у тебя всё хорошо и больше около тебя нет никого, кого бы пришлось спасать». «Надеюсь, ты обычная женщина не связанная ни с кем клятвенной кровью». «Может быть у тебя есть любящий муж, или кто-то ещё, но этот кто-то ещё обязательно должен любить тебя и оберегать». «Люди, что пожелали зачать ребёнка, а зачали меня, надеюсь, они тоже встретились в другой жизни и у них получилось всё, что они хотели». — утерев от влаги белые ресницы. Боль в груди походила на то, будто кто-то там внутри рыщет когтями. Фэн Хуэй не мог ни вдохнуть как следует, ни выдохнуть, всё это ощущалось так, что если откроет рот, то в глотку, да и повсюду польётся кровь. Лошадь вновь ударилась в ствол лбом, и Фэн Хуэй подумал, что она идиотка. «Кого они мне дали вообще?» «До семидесяти лет надо пожить, около семидесяти тело без ци начинает стареть, я проживу все этапы, тётушка, как и обещал, но потом… потом я не знаю что будет, сейчас думаю, что потом я смогу умереть, но возможно обзаведусь, как и хотел, кошками и собаками, и буду стариком, живущим с сотней или двумя животными, ко мне никто не будет подходить, считая умалишённым, возможно, я захочу пожить чуть больше из-за тех, кто нуждается, чтобы их кормили». «Думаю, к тому моменту наша связь точно разрушится и моя смерть никак на тебе не отразится». «Надеюсь, к тому моменту ты меня позабудешь, глупо желать чтобы полностью, но было бы неплохо, вспоминай хотя бы раз или два в год». «У тебя всё должно быть хорошо, ведь я благословил тебя от всей своей мерзкой и ничтожной души». «От всего трусливого сердца с наилучшими пожеланиями, без зла и ненависти, без ревности, без желания навлечь несчастья». «Я правда был искренен, желая тебе счастья, Хэ Ши. Не лгал». «Уверен, люди рядом подберут правильные слова для тебя, потому что ты ни в чём не виноват. Это судьба, твоя судьба, моя судьба, судьба тёти, судьба Хувэй и всех остальных, это не вина тебя, а жизнь и судьба. Видимо, так было нужно. Вот и всё. Для кого-то или чего-то так было нужно». «Они точно подберут правильные слова ведь знают Хэ Ши лучше». «Понимают тебя лучше». «Тебе надо держаться моста и за берег, желающий утопиться не тот, кто сможет тебе помочь. Он будет только тянуть ко дну. А тебе туда нельзя». «Даже будь ты тем, кто убил бы их своими руками, в ситуации нашей оказался бы не виноват». «Но если бы не было того, кто тебя заставил, конечно же виноват. Всё-таки я не стану обелять намеренно и преуменьшать вину». «Но такого попросту никогда бы не произошло, потому что ты не способен на такое. Ты не способен убивать из неоправданной ненависти и злости, ты убиваешь только тех, кто смерть заслуживает. Тех, кто упивается удовольствием, забирая чужие жизни. Ши Сянь Хэ не такой». Из-за поднявшегося ещё сильнее ветра стало как-то слишком холодно, а может из-за того, что вернулся жар, коего не было последнюю неделю. «Ты не такой». У Ледяного моря небо не было затенено тучами, оттого виднелись звёзды. Неисчислимое множество. Их было так много, как будто те случайно рассыпали. *** Открыв глаза посреди ночи, Фэн Хуэй ойкнул, встретившись с блестящим обсидиановым взглядом, он даже подумал, что ему это сначало приснилось, потому что проморгавшись, тот увидел, что этот человек, вроде как, спит. Через какое-то время Фэн Хуэй привык к темноте, да и разум пришёл в норму, первым делом мужчина вспомнил, что сны ему не снятся, прежний вывод окончательно разбило тем, что взору предстало, как по бледной коже скатилась слеза. Шли минуты, и капля за каплей так и стекали, и тогда, не выдержав, он очень тихо, со всей лаской, на которую способен, спросил: — Ты почему плачешь? Кошмар снился? Сглотнув, Хэ Ши судорожно вдохнул. Фэн Хуэй нащупал его руку, слабо огладив: — Скажи, пожалуйста, почему ты плачешь? — Живот… болит. — проскулив. — У меня ужасно болит живот, я сейчас умру… — Почему? — обеспокоенно, но не внешне. — Потому что я съел м-мясо. Фэн Хуэй мысленно выдохнул. — А чего нас не разбудил? Почему лежишь тут совсем один и терпишь боль? — Я не хотел, чтобы вам было плохо из-за меня… простите, я вас разбудил… я поставил барьер, но, видимо, от того, что смотрел, вы проснулись, простите меня, пожалуйста… я больше так не-не буду… я хотел уйти в д-другую комнату и там побыть… подождать, пока не пройдёт, но тогда вы бы оба проснулись… — И ты думаешь, лежать и терпеть, пока мы спим, это лучше? — Не ругайтесь, пожалуйста… умоляю… — последнее совсем уж ломко. — Не ругаюсь, а спрашиваю, солнышко. — тусклым, как и свет от согревающего барьера поставленного гадюкой, голосом. — Я думаю, думаю что могу и потерпеть, но не плакать не могу, потому что очень больно… я очень хочу, чтобы он не болел, а он болит… закрываю глаза – болит, открываю – болит. Дышу – болит, замираю – болит, всё болит… невыносимо болит… я умру сейчас, именно так я и думал, когда вы меня поймали, что смотрю на в-вас. — Давай разбудим Лэй-гэ, а он вызовет Нань Чжици? — Я… я говорю сейчас и не так болит… не надо… я потерплю. — Не так? — Чуть-чуть меньше. Фэн Хуэй ему не поверил, и не только потому что слёзы продолжали литься, но и из-за знакомого израненного взгляда. В тот момент Фэн Хуэй думал, что, если бы у него было одно желание, которое непременно исполнится, он бы загадал, чтобы у этого существа никогда больше в жизни не болел живот. Чтобы он никогда больше не плакал от такой боли и никогда так сильно не страдал. Фэн Хуэй очень этого хотел. — Я тебя не ругаю Хэ Ши, но ты очень глупый. Хэ Ши шмыгнул носом. — Дурачок. — в слабой улыбке. Вымученно рассмеявшись, Хэ Ши захныкал. — Хэ Ши, думаю, У Лэю станет намного хуже, чем ты даже предполагаешь, как станет ему сейчас, когда он узнает, что ты так сильно страдал, пока он за спиной спал. Я не знаю, ты намеренно или нет, но иногда ты прям не видишь очевидного… — Я не нарочно… правда… я правда думал, что так делаю лучше… — Просто не повторяй подобного больше, Хэ Ши, договорились? — Я по-постараюсь. — Разбудим Лэй-гэ? — Мм. — коротко кивнув, — А вы… вы можете меня обнять? По-пожалуйста… совсем ненадолго… можете? Фэн Хуэй кивнул, и, Хэ Ши, не вылезая из под одеяла, с робостью пролез к нему, ложась головой на руку. — Ми-минутку… полежу… пожалуйста… Дожидаясь, пока пройдёт эта минута, в мыслях Фэн Хуэя стояло теперь другое, что, если бы у него было ещё одно желание, то ему хотелось бы загадать, чтобы эта минута длилась вечно. Потому что, только спрятав в объятиях, ему совсем не захотелось Хэ Ши отпускать. Потому что, обнимать Хэ Ши было очень приятно. Всегда. Потому что ему нравилось касаться его, нравилось вот так вот ласкать. Потому что так, даже если он не мёрз и не нуждался в тепле, хотелось от Хэ Ши это излучаемое им тепло получить. Потому что так, щемящая, непроходящая боль в груди хотя бы немного унималась. Потому что это заполняло пустоту. Потому что это дарило жизни смысл. Каждый день Фэн Хуэй не переставая думал, перепадёт ли ему что-нибудь от Хэ Ши: касание, объятие, нежность, взгляд, лёгкое настроение и не боязнь, улыбка или смех, разговор или забота. Каждый день Фэн Хуэй не переставая надеялся, что их путешествие не закончится сегодня или завтра. По крайней мере так и было до тех пор пока Хэ Ши не стало уж совсем плохо. Слушающий тихое дыхание Фэн Хуэй провалился в сон, открыв глаза от яркого света, тут же в испуге вспомнив, что забыл разбудить У Лэя. На месте, где обычно спала гадюка, никого не оказалось, зато в его руках находилось что-то приятное, то, что вжалось в него и спокойно, совсем не рвано дышало, не плакало, а просто спало. Дверь открылась, и, У Лэй, только вернувшись из купальни, плюхнулся обратно, даже намочив свою сторону кровати, заметив наконец проснувшегося. — Вот это вы спите, уже за полдень. Сердцебиение при виде гадюки самую малость выровняло ритм. — И давно ты проснулся? — Ещё ночью вы меня разбудили, потому что возились, Лэй-гэ потом так и не смог уснуть, смотря, как вы крепко и сладко спите. — А живот? — Что, живот? — коснувшись своего обнажённого, радуясь ещё не ушедшей прохладе. — У Хэ Ши болел живот, мы хотели тебя разбудить… — сильно хмурясь. — Но я тупой и уснул. — Видимо, к моменту вашего копошения в надежде найти позу поудобнее уже не болел. — поддержав голову ладонью. — … — Чё ты лыбишься-то, придурок? — А нельзя? — подмигнув. — У Хэ Ши полночи живот болел, а он улыбается, придурошный… — Не злись, милашка Сяо Хуэй! — Ублюдок, теперь понятно, почему он всё от тебя скрывает, потому что надежды на тупого нет. — И чего это вы вдвоём от меня скрываете, а? — Своё настоящее мнение о тебе… мы тебя ненавидим и хотим избавиться. — Хэ Ши меня любит и никогда так не сделает. — немного утратив настроение, хоть и не поверив. — Я зато нет. Оденься, ублюдок! — Мне жарко! — возмущённо. — А меня блевать тянет, оденься! — А я думал, переживаешь, что встанет! Тогда Фэн Хуэй думал, что задушит эту самоуверенную гадюку, думал, что жить с этим человеком сможет только тот, кто глухой, потому что эта змея постоянно болтала о всякой чепухе, постоянно изводила собой, но даже так, даже тогда Фэн Хуэй в глубине души грезил, что их путешествие растянется ещё, ненавидя себя за эти мысли так же сильно, как и подобные желания. *** «С тобой должны быть те, кто тебя по-настоящему любят, а не трясутся от похоти и низких желаний». «Больше не буду тянуть ко дну». «Никого из вас». «Обещал же, поэтому исполню». «Хотя бы одно обещание я должен исполнить». «Хотя бы одно». *** Не имея сил видеть метания ходящего из стороны в сторону человека, Ляо Сяо прошептал: — Фэн-гэ, госпожа ведь пообещала. Мужчина остановился и посмотрел на него, отчего Ляо Сяо захотелось удавиться на своём шарфу, ведь он и сам разделял чужое состояние и мысли, но ему было велено не тревожиться и ждать, оттого Ляо Сяо и выдавливал из себя для Дун Фэна веру в хороший финал. — А вдруг… вдруг не успеем? — сдавленно, но тут же откашлявшись. — Вдруг, что-то пойдёт не так? Вдруг они не успеют? Вдруг, произойдёт что-то чего не предполагали… Вдруг мы сами попадём в свою ловушку? Вдруг, понадеявшись на судьбу, мы таким образом сами разрушим все нити? — А их можно разрушить? Это ведь Хэ Ши-гэ выдумал себе эту правду, а госпожа уверяет, нельзя разорвать нити, даже если он решит уйти в забвение, предназначенные никогда его не забудут, а Хэ Ши-гэ движет только это, он хочет, чтобы его все забыли. Дун Фэн подошёл к Ляо Сяо и присел перед ним на корточки, всем видом будто прося дозволение вмешаться: — Сяоци, вдруг, они не успеют? Вдруг, они совсем на мгновение не успеют? Вдруг, он сожжёт себя и исчезнет на эти сто лет? Он попрощался со мной и запретил всё! Я не могу его ослушаться, Сяоци-и-и! Мой господин это мои цепи! «…» Веки Ляо Сяо задёргались. Сначала левое, потом правое, следом сразу два. — Поверь, прошу поверь. — сведя брови. — Давай верить вместе во всё успеется? — Отец велит прекратить его слушаться. Кого мне слушать? Отца или моего любимого господина? Матушку, отца, или господина? Себя я не могу. У меня нет голоса. — огладив по щеке. — Господин Ци ведь… тоже обо всём знает, и ничего не возразил. — хоть и предполагая, что этажом ниже этот самый господин Ци изжигает себя тревогой, наверняка точно так же бродя от угла к углу. — Сяоци-и-и-и… мгновение и всё утратится… понимаешь? Понимаешь меня, Сяоци? Ляо Сяо очень хорошо понимал его страх. Он отрицательно мотнул головой: — Нет. Не утратится. — Нет? — в надежде. — Не может такого быть. Не должно. Всё должно быть хорошо и будет. Точно. Правда. — неловко дважды хлопнув по плечу. — Уверен. — допуская, что его возненавидят, если всё обернётся иначе. Ляо Сяо видел, что от него ждут команды, но он не мог её дать, потому что получил свою. Дун Фэн аккуратно, совсем осторожно прислонился щекой поверх светло-салатовых одеяний на бедре, будь он сейчас один, то взвыл бы горем и тоской. Ляо Сяо долго собирался с духом в желании успокаивающе огладить голову. Как только шкала уверенности добралась до позволяющей отметки, мужчина резко выпрямился, направившись к двери. Собравшийся постучать У Лэй даже отпрянул после того как та раскрылась. — Господин Хэ спит? — шёпотом, разглядывая, есть ли кто в ворохе одеял за балдахином. Дун Фэн кивнул, удушающе изжигая болезненно выглядящего, сам абсолютно не отличаясь видным здоровьем. — Плохо себя чувствовал, вот и… извини... — Сегодня не приглашу разделить сон. Ступай к себе. — холодно. — Давно спит? Обещал ведь заглянуть… я беспокоюсь. — солгав. — Ещё с ужина. Дун Фэн почти что захлопнул дверь, но У Лэй просунул руку, и, вложи Дун Фэн чуть больше сил, трещиной в кости не ограничилось бы. Чёрные глаза распахнулись. У Лэй вдруг оттолкнул его, и побежал к кровати, конечно же, ничего в этом ворохе не обнаружив. Дун Фэн смотрел на того, кто по чувству тянущейся к нему нити, должен был упасть от боли прямо сейчас. Он и сам еле держался на ногах. — Где он? — безлико. — Блять. — в нервном смешке. У Лэй повернулся к до этого растирающему виски Ляо Сяо. — У него ещё хватает стыда спрашивать. Лучше уходи, У Лэй, пока можешь ходить. — поднявшись. — Уходи! — указав на дверь. — Где Хэ Ши? — как родитель, который ещё плохо осознаёт смерть ребёнка, спрашивая. — Я сказал пошёл ты нахуй, У Лэй! Тебе дали задание, а ты нихуя с ним не справился! А теперь смеешь спрашивать?! Теперь нихуя не будет! Всё! Нету его! Мы верили в тебя, а тебя ни за что не считают и не считаются! Вы, ублюдки, нихуя не справились! Никто из троих! Один трусливо сбежал, второй бросил, а ты, как собачка ходишь и ищешь, блять, того, кого уже нет! У Лэй взглянул на Дун Фэна, будто пытаясь увидеть в нём злость, в надежде убедиться, что ему лгут, но этот человек выглядел так будто лишился души. — Вы не оставили ему выбора, ничтожества тупоголовые! — швырнув в того пустую тарелку для фруктов. У Лэй не шелохнулся. — Ублюдок, разве тебе госпожа не говорила ничего про ледяное горе, которое непременно поглотит его?! — с издёвкой. — Ходили слюнями облизывались, неужто никто из ублюдков не зацепился за фразу «у нас мало времени?» Неужели никто из вас троих не слышал, как господин Чжичу перешёптывался то и дело о барьере, с каждым днём пропускающем всё больше слабых воплощений?! Если не будет отклика сердец, ублюдок, Хэ Ши придётся сжечь себя, чтобы отдать энергию, предназначенную для вас, лесу, ублюдок! Вы нарушили его равновесие своими чувствами и не взяли ответственность, паскуды! А хули ты ревёшь?! — изумлённо глядя безумцем, Ляо Сяо даже к нему подошёл, чтобы ударить. — Завтра уже всё забудешь! И нашего Хэ Ши-гэ и!.. Ляо Сяо замолчал, так как этот человек выбежал за дверь. Дослушав, как сбегают по лестнице, и как захлопывается входная, Ляо Сяо осел на корточки и прикрыл лицо. В глазах сильно потемнело, руки безбожно тряслись, ему показалось, что сейчас вспыхнет приступ, какой бывает у Хэ Ши, как его накрыло вяжущим запахом и крепкими объятиями. И как бы Ляо Сяо ни храбрился, больше он сдерживаться не смог, шумно задышав и затрясшись от плача. — У Лэй… У Лэй надёжный… — переняв пост в успокоении. — Надёжный, очень надёжный… какой же он надёжный… — Госпожа сказала поругать его… — Я понял… — поцеловав в лоб. — Понял. — Прости, пожалуйста… — Понял. — У тебя… у тебя… — в прошивающем страхе. Дун Фэн утёр себе подбородок, и, видя кровь на пальцах, шмыгнул носом: — Это… это из-за У Лэя… теперь… теперь я… и за него… боюсь… Сяоци… как бы… позвать госпожу… у меня… голова… что-то… что-то… — Госпожа… — чувствуя, что ему конец, прошептал Ляо Сяо. — Госпожа! Госпожа!! — в неверии замотав головой, когда Дун Фэн повалился без сознания. — Г-госпожа-а-а-а! Вашу ж блять, мать! Эй! Кто-нибудь! Господин Ци! Ци Гуань!! *** Прислушиваясь к звуку бурящего копошения в камнях, прислонившийся и головой и телом к холодной и мокрой стене Хэ Ши наблюдал наполненными слезами глазами за ударяющейся в валуны, пузырящейся водой. Треск энергии здесь напоминал писк летучих мышей, а простукивание пролезшего за барьер дятла по коре дерева о том, что у него и вправду нет времени, потому что сдерживающая сеть может в любой момент пасть. На самом деле Хэ Ши не собирался тянуть и пускаться в воспоминания и ненависть к себе, а хотел в тот же момент отдать всю энергию, чтобы уравновесить эти земли, но переместившись в теперь уже не выгоревший, а полнящийся жизнью лес, на него почти сразу набросился дядюшка Жадность, поэтому он, по привычке и уже «опыту» хотя бы не побежал, а так же переместился в хижину, а из хижины прыгнул в пещеру, и в бреду, даже забыв, что почти не может ходить, и постоянно падает, если проходит чуть больше десяти чжанов, нашёл в себе силы, и пробежал несколько ли, да добежал до этого места, вообще-то, он мог бы продолжать ещё, и наверное, не придя в себя, выбежал бы обратно к выходу из Проклятого леса, если бы не упал в воду и не разбил себе аж до костей колени. Тогда-то мужчине и вернулась внешняя чувствительность, добавив разрушающей внутренней последней капли. Эта расколотая миром вечность плакала не переставая уже целый час. Всё, что он мог, так в этот час заунывно плакать, но плакал не из-за того, что творилось в груди, а потому что испугался несчастного истерзанного вепря, и из-за того, что сильно разодрал колени, которые хоть и уже зажили, но дыры на ткани напоминали об этой ещё не ушедшей изнутри боли. Мужчина вновь скуляще захныкал, вспомнив как было страшно, так же страшно, как и в первый раз, за испугом на него накатили и другие воспоминания, их было так много, и все они относились ко многим людям, оттого ему захотелось, как и дядюшке-ублюдку, вбиться головой со всего разбега в стену. Ставшее невыносимым заглушил собственный крик. Хэ Ши резко закрыл рот ладонями, забоявшись пуще прежнего, что его услышат. «Всё!» «Ĥę vaŕamĥe-e-e-e, suţa-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-ar!»¹. В следующий миг этот человек просто исчез, словно его тут и не было никогда. Единственное, что могло бы указать на то, что здесь всё-таки какое-то время кто-то сидел и пережидал, так это кровь на острых камнях, которую уже давно смыло. Не было ни вспышки, как тогда у Ци Цзыди, не было ни чёрного зарева Чжи Фуши, не было и мглы Чжуай Ши. Ничего не было. И Хэ Ши здесь тоже больше не было. Как и воющие в лесу воплощения, чувствующие присутствие умирающего заживо, в момент перестали всю чужую боль испытывать. *** Фэн Хуэй вздрогнул от громкого звука, вынырнув из мыслей. Лошадь заржала и ещё раз ударилась. Не видя ничего из-за пелены, мужчина опустил ладони в ледяную воду, принявшись умываться. Закончив и продрогнув до основания, он откинулся на спину, полностью ложась в снег. Небо прочертила яркая полоса мерцающего красным света, а потом ещё одна жёлтая. Вытянув руку, словно в надежде поймать, Фэн Хуэй слабо усмехнулся. «Может быть мои желания не сбывались всегда, потому что я должен был пожелать не тогда чего-то себе, а сейчас тебе?» «Да. Это так. Желаю счастья». — воспряв духом. Глаза снова заволокло мутнотой, в них, по ощущениям, плеснули если не кипятком, то желудочной кислотой, и он тихо, с обидой на весь мир, но не за себя, а за Хэ Ши, раздавленно прошептал, зажмурившись: — Желаю Хэ Ши-гэ счастья. Самого настоящего. Искреннего счастья. Следом на всякий случай крикнул и мысленно: «Хочу, чтобы Хэ Ши был счастливым! Очень этого хочу!» Услышав дребезжание от упавшей руки, во второй раз поднял. Проморгавшись, Фэн Хуэй взглянул на увенчанное браслетом с вплетённой в него алой нитью запястье. Какое-то время загружаясь, Фэн Хуэй сильно хмурился, а потом резко сел. Лошадь, прочитав чужие мысли, от всего своего лошадиного великодушия вбилась лбом в ствол, олицетворяя желание Фэн Хуэя от своей тупости разбить себе голову. — Какой же я конченный долбаёб! — спешно вставая. — Какой же я тупорылый, ублюдочный трус, и!.. Да хватит! — в ледяном окрике. — Ты скотина, для чего предназначена? — пытаясь залезть на принявшуюся неповиноваться. — Стой, сука! Я тебя сейчас сам лягну! Если бы Фэн Хуэя не сбило волной огненной ци, он бы плюнул на эту идиотку, и побежал к пристани, чтобы своровать нормальную лошадь, но ещё больше ему хотелось, чтобы по счастливой случайности повстречался на том пути Чжичу Сы. Фэн Хуэй чудом не рухнул в глубокий источник. — Лэй-гэ! — с радостью. — Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ! — Лэй-гэ, я всё понял! — в самой счастливой улыбке. — Лэй-гэ, я люблю Хэ Ши! Я его люблю! Люблю-люблю-люблю! Я так хочу ему счастья, потому что я его люблю! — ползя на коленях навстречу. — И тебя люблю! Всех люблю! — напоминая умалишённого. — Ха-ха-ха-ха! Я люблю Хэ Ши! Сильно люблю! Лэй-гэ! Почему я такой тупой?! Почему только сейчас признал? Ты ведь говорил, он не станет выбирать, а я как долбаёб со своим «Позаботься о Лэй-гэ!» — Да пошёл ты нахуй со своей любовью! Мерзкая тварь! — нацелившись ногой в шею, но Фэн Хуэй, к счастью, увернулся. — Урод! Это всё из-за тебя! Всё! От начала и до конца Хэ Ши страдает из-за тебя! Какая же ты тварь! Фэн Хуэй вмиг переменился, взбесившись из-за того, что эта ублюдская змея ему солгала, когда говорила все эти в духе «Сяо Хуэй, ты всегда будешь моим братом!» слова. Вобрав силу из тотема, он ударил в челюсть принявшегося его душить. Лис не ограничился звериным, лишённым какого-либо сострадания ударом сшибившим с себя змею. Утративший все тормоза схватил за багряные волосы и даже протащил У Лэя к камню, чтобы навсегда хорошенько проучить, и уже замахнулся для знакомства выплеснушего кровь ртом, с тем, кто вообще никак не хотел вплетаться в чужую драку, как рука сама и остановилась. Точнее, она остановилась из-за того, что Фэн Хуэй почувствовал взгляд. Он обернулся. Кровожадность в тёмно-карем мгновенно иссякла, он снова засиял, обнажив щёлку. — ХЭ ШИ!! У Лэй толкнул его, и получилось так, что этот толчок придал чуть больше скорости сорвавшемуся с места Фэн Хуэю, и именно из-за этого Хэ Ши не успел так же быстро исчезнуть, как и появиться. В него вбежали и если бы Фэн Хуэй его не придержал, Хэ Ши так бы и повалился. — Урод, держи его! Не отпускай! — вставая с колен. — Хэ Ши!! — очень послушно и крепко удерживая за предплечья. — Хэ Ши, какой же ты лжец!! — Хэ Ши!! Я хочу от тебя детей!! — крича так, словно боясь, что его не услышат. Глаза Хэ Ши были настолько исполосованы, будто кто-то насыпал на них разбитое, перемолотое в труху стекло и заставил моргать. На такое было страшно и до невозможного больно смотреть. — Ты меня не любишь, Хэ Ши! Я всегда знал, что ты меня не любишь! — содрогаясь от безысходности. — То есть, я люблю тебя!! — поспешив донести мысль иначе. — Как ты мог меня бросить?! Хэ Ши, как ты мог так поступить со мной?! — Больше жизни тебя люблю, Хэ Ши!! — когда взгляд с У Лэя вернулся на него. — Я для тебя совсем ничего не… — Хочу тебя всю жизнь любить, обнимать, целовать, удовлетворять, разговаривать! — тараторя, будто на соревновании по скорочтению. — ...значу! Какая же ты ящерица, Хэ Ши! Какой же ты лжец! — Ты самое очаровательное создание, которое я когда-либо видел! Разве могут люди быть такими? Бля, что я несу, ты же не человек! Я буду для тебя готовить! В любое время, разбуди даже посреди ночи! Никогда не разозлюсь, а только обрадуюсь! Я научусь готовить для тебя самые сладкие в мире сладости! — Ты просто неисправим! Тебе совсем на меня плевать! Ты меня никогда не считал за кого-то важного! Ты видишь только Сяо Хуэя! Всё! Больше ты никого не видишь! Ни Дун Фэна, ни Аоки, ни меня, ни себя! Только Сяо Хуэй! — Я не знаю, когда, но в какой-то момент ты стал для меня важным! Безумно важным! До ужаса в сознании важным! — В твоих глазах я всегда был тряпкой! Занозой! Помехой! Костью в горле! — Хочу смотреть в твои глаза пока мы будем заниматься любовью! Слушать твой голос, дыхание, сердцебиение! Хочу утопить тебя в наслаждении! Хочу делать для тебя всё! Ползать на коленях, получать истязания, или наоборот, нежиться в ласке, да вообще всё что угодно! Бля, что пожелаешь! Да я вообще на всё согласен! Я твоя игрушка! — Будь твоя воля, если бы не нити предназначенных, имей ты возможность меня убить, это бы и сделал! Ты меня ненавидишь и не любишь! Ты желаешь моей смерти! Тогда, когда я признавался тебе в любви, наверняка ты хотел сбросить меня с этой долбаной смотровой площадки! — Пиздец как хочу тебя! — очень хотя взять за щёки и поцеловать, но у него были заняты руки. — Я больше не могу так! Не могу!! — Даже будь ты женщиной, я бы тебя любил! — Меня всё это достало! Это невыносимо! Да сколько, блять, можно?! — То есть, будь ты собой, но в теле женщины, я бы родил тебе ребёнка, будь я женщиной!! — Я уезжаю на родину к деду! — без сил. — Там меня любят! А здесь человек, без которого я не могу жить – нет! Да сколько можно меня не замечать?! У тебя вообще нет сердца! Ты бездушный демон! Ты питаешься моим доверием, да?! — Дочку! Сыночка! Нескольких! — Надоело, что меня ни за что не считают, я тоже человек, тоже тебе предназначен! Я никогда не отказывался от тебя, так почему от меня постоянно отказываются?! Никогда!! Никогда в жизни даже на секунду! Я не заслужил твоего пренебрежения! Да я всё для тебя, а мне что?! Нож в спину и грудь?! В этот момент Фэн Хуэй выглядел совсем как обрадованная возвращению хозяина зверушка и будь у него хвост, он бы счастливо им махал. — Хэ Ши, примешь меня в свою семью, а? Можно, пожалуйста? Я постараюсь не разочаровать! Правда! Я буду стараться! Сильно буду! Пожалуйста! Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Будем жить вчетвером, а?! Или сколько? Да похуй сколько, будем жить вместе, а?! Я найду работу, чему-нибудь да научусь! Я стану полезным! — Я принял твои устои! Я согласился на всё! Я делал всё, чтобы этот похотливый выродок принял меня, узнав про Аоки, я стал просить и за него, но моих вложенных усилий оказалось мало! И ты, вместо того, чтобы хотя бы обмануть меня и сбежать, утопив в сладкой лжи, просто бросил одного, блять!! Чтобы на утро я проснулся никогда тебя не знавшим!! Это уже чересчур!! — кинув в продолжавшего смотреть теперь только в тёмно-карие глаза мужчину горсть снега. — До смерти тебя люблю, господин Хэ, я могу быть твоей тряпкой, но мной не будут вытирать пол, даже если по нему невозможно станет из-за грязи ходить! Да ты ни меня, ни Аоки не любишь, тебе нужен только этот урод! Всегда был! А я? А как же я?! Да как же я, Хэ Ши?! Я что, настолько не в твоём вкусе?! Прикрывший веки Хэ Ши пытался вспомнить, думал ли он о них в тот момент, но сколько бы ни старался, в голове было только то, что забыл попрощаться с Ляо Сяо, поэтому, тогда в пещере, когда боль стала расщепляюща, именно этого и пожелал – вернуться к Ляо Сяо, но только для того, чтобы попрощаться, а потом в планах было сразу же в лес, в тот же миг, но его почему-то перенесло не к Ляо Сяо, а сюда. Выливший весь гнев, дошедший до двоих У Лэй, оттолкнул вцепившегося в Хэ Ши Фэн Хуэя, и, схватив за лицо, просто поцеловал, затрясшись в плаче, когда ему ответили. Чего не ожидал У Лэй, так это того, что он упадёт на Хэ Ши, потому что заслуга «стоячего» Хэ Ши была полностью на Фэн Хуэе. Как и не ожидал услышать от этого самого Фэн Хуэя тихое, утратившее былой энтузиазм «блять». — Кажется, бля… я разогнался… я… почему-то в момент подумал, что моё отречение единственная проблема, почему-то я… — нервно рассмеявшись. — решил, что… ну… эта змея говорила, что ты меня тоже любишь… это ведь… были только его слова, а не твои… — всё больше погружаясь в топи, возвращающие трезвый рассудок. — Блять, какой позор… опять навязываюсь, как ебучая бездомная шавка. — бубня под нос. — Но ты ведь… тогда тоже говорил, любишь… сильно любишь… не понимаю… — А ну закрой рот! Ублюдок! Ты меня итак вывел! — Ну… так я и есть бездомная шавка… — размышляя вслух. — Заткнись, урод! Закрой свою пасть! А ну замолчи! Фэн Хуэй вдруг сорвался с места, так же быстро, как и тогда, когда осознал свои чувства, и пожелал сбежать, как поскользнулся и упал не назад, а вперёд, на камень, решивший его проучить за прежнее желание впутать в чужие ссоры, ударился и разбил себе нос, ещё и подбородок. Замычав из-за растекающейся боли, мужчина на коленях наигранно захныкал, надеясь что этот момент никогда не прекратится, но ещё больше надеясь, что сошёл с ума у этого дерьмого источника, и всё причудилось, но приблизившееся шипение появившуюся надежду разрушило. Почувствовав, что схватили за волосы и потянули на себя, Фэн Хуэй совсем завыл. — Гад ты такой! — Я не Фэн Хуэй, вы обознались! — в самом деле считая, что ему поверят. — Пошёл ты нахер! Гадёныш! — крепко вжавшись. — Пошёл ты нахер! Как ты мог такое ему сказать?! Какое ещё «Позаботься о Лэй-гэ?!» Мелкий!.. Ты!.. Я даже не знаю как тебя назвать! Плешивый шакал! — Я правда не Фэн Хуэй, моя фамилия Хувэй! Красивый господин, вы обознали-и-и-ись! Отпустите меня, красивый господин, я здесь занят важным делом, мне надо утопиться! — Я тебя сейчас сам утоплю! — Бля-я-ять… какой позор… пиздец просто… я сейчас повешусь… хули слёзы-то текут… — сдавленно. — сука… Какой же пиздец… блять… ха-ха… пиздец... Хэ Ши… ты чё, блин? Ты опять какую-то хуйню пытался сделать? Ну ты чё? — схватив за руку своей затрясшейся, в неё же целуя. — Ну ты чего, Хэ Ши-и-и? Почему так хуёво-то стало когда начал думать, что люблю тебя? Пиздец как болит, сука, с какого хуя так больно… Хэ Ши… ты почему такой, а? Ты почему всегда творишь хуйню в одиночку? Почему ты такой глупый, а? Почему-у-у-у? Ну почему-у-у-у-у?

Конец пятой арки.

—————————

      ¹. Не могу больше, матушка.