Скоромная середа или сказ о том, как государь на блины к теще ходил

На излете февраля снега еще лежали пышными одеялами, укрывая Слободу с головою, но солнце уж начинало согревать голые почерневшие ветви, обещая скорые почки. Утомившиеся морозами серобрюхие воробьи исступленно чирикали на мокрых ветвях, облепляя кусты. Синицы, походившие на раздувшиеся шарики мимозы, начинали петь уж свои песни. Дни становились длиннее, а небеса выше и светлее. Природа ждала скорого прихода весны. Поздним вечером в натопленной опочивальне царской были затворены все ставни и горели толстые восковые свечи, отчего пахло как в храме, с той лишь разницей, что к свечному запаху примешивался тонкий аромат жасмина — верный спутник царского полюбовника, юного Феденьки Басманова. На полу валялся смятый бабий сарафан черного бархата, шитый золотыми бусинами, да высокий венец, что девки незамужние носили — по вторникам рядиться было принято на праздничной неделе. Государь с мальчиком своим лежали на разобранной и взъерошенной шелковой постели, одетые лишь в подрагивающий свет огоньков, едва колышимых тонкими дуновениями ветерка — в средневековом жилище без сквозняков не обходилось. Утомленные утехами плотскими, они тихонько переговаривались, любуясь друг другом. — Федорушка моя, — молвил государь загадочно с улыбкою лукавой, — а помнишь ли какой день заутра? — М-м-м-м…. Середа? — предположил разнеженный государевыми ласками Федька, лежа на животе и болтая босыми ноженьками. Кудри у Федьки перепутались, щеки порозовели, в ушах сверкали длинные изумрудные серьги, а на шее поблескивала золотая буква фертъ — подарок государев, что Феденька никогда не снимал. — Верно, ангел мой небесный, — государь гладил голую Федину спинку, неотрывно глядя в лазурные его очи. — А что бывает в середу на масленичной неделе? — Блинчики, — глуповато улыбаясь, предположил Федька, ибо ладонь государева уже гуляла по его обнаженным ягодицам, и мыслить ему было затруднительно. — Тебе бы все блинчики, — усмехнулся государь, потрепав следы Федькиного чревоугодия. Юноша надулся, попробовав увернуться, но государь вернулся к нежностям, и полюбовник его юный снова разомлел. — Так кто блины-то в середу подавать должен? — не оставлял своего Иван Васильевич. — Стольники? — уточнил Федька, приподнимая брови, и бесстыдно подставляясь под руку государеву. Государь покачал головою, в глазах его плясали бесенята. — Кравчий твой обожаемый? — хитро улыбнулся Федька. — Ох, Федька, совсем тебе дела постельные ум застят, — вздохнул царь. — Теща! При словах этих Федька нахмурился — кто была матушка Марии Темрюковны он не разумел, да и едва ли кабардинка праздник русский праздновала. Он вопросительно уставился озерными очами своими на государя. — К матушке поедем твоей, Федорушка, — со смехом ответил на его невысказанный вопрос государь. — Я уж гонца послал нынче, чтоб ждала нас завтра. От слов этих соромных и весьма недвусмысленных щеки Федьки расцвели красными маками — его смущало и возбуждало, когда государь называл его бабским этим именем. Федька нахмурился — хоть для родителей его тайны в связи их с царем всея Руси и не было, но затея ему эта совершенно не понравилась. — Государь, — начал он осторожно, — ты же не любишь Москву… быть может не надобно? Останемся в Слободе, блины и здеся… Что там с блинами в Слободе узнать было невозможно, ибо государь властно и непререкаемо молвил: — Завтра к матушке твоей едем, после заутрени готов будь! — и добавил мягче, — В Елизарово она, радость моя! Погляжу заодно, как жил да рос цветок мой вешний! Федька покраснел еще гуще, представляя царя в родном тереме, да спорить толку не было, что царь решил — кравчему не миновать. *** Верный царский слуга, приближенный Ивана Васильевича, воевода опричный Алексей Данилыч Басманов был на целую седмицу отпущен милостивым государем, дабы масленицу с женушкой своею Катериной Михайловной провесть, которая специально для того в Елизарово прибыла, ибо село к Слободе много ближе Москвы находилось, а царь хоть и отпустил холопа верного, да призвать мог в любой момент. Во вторник, помолившись по утру в храме Никиты Мученика — прелестной белой шатровой церкви, выстроенной Алексеем Даниловичем — чета сидела в трапезной своего высокого, светлого и ладного терема. Стол был ярко освещен солнечными лучами, что яркими бликами плясали по серебряной чеканной посуде, отбрасывая пятна света на червленую парчовую скатерть, расшитую по краям золотыми узорами. Кушали, как полагается, блины, ибо шел второй день Узкой масленицы, да говорили о сыночке дорогом своем — Федюше, что служил нынче при государе кравчим, что весьма почетным на Руси считалось. Катерина Михайловна с блаженною улыбкою слушала рассказы супруга своего о славных Фединых делах и милостях, коими его государь осыпает, иногда всплескивая белыми рученьками и говоря: «Ах, Алексей Данилыч, счастье-то какое!» или «Ох, мой Феденька, радость матушкина!» — души в сыне единственном долгожданном не чаяла молодая его матушка. Нежданно в двери появилась сенная девка боярыни и, поклонившись в пояс хозяевам, подошла к Катерине Михайловне и проговорила тихо: — Матушка, к тебе гонец, — тут она округлила глаза и прошептала в самое ухо Катерины Михайловны, — от государя! Боярыня даже подскочила, изумленно на мужа поглядев: — Поля молвит, что гонец ко мне от государя! — К тебе? — Алексей Данилыч удивленно приподнял брови. — Полька, ты не спутала? Не ко мне ли? — Нет, батюшка, как есть говорю — к Катерине Михайловне! — развела руками девка. — Сами мы изумилися! — Ну что ж, проси, негоже посланника царского на пороге томить, — молвил боярин. Девка скоро вышла, притворив резную дверь. — Что ж это, Алексей Данилыч? Об чем он мне писать-то может? Неужто ль с Феденькой опять худо? — она побледнела и схватилась руками за щеки, глаза ее были тревожными. Тут в двурядную их светлую горницу вошел молодой опричник, одетый весь в черное, и, поклонившись сперва воеводе, а затем жене его, молвил: — Боярыня, тебе послание от государя нашего Иоанна Васильевича, изволь принять! Катерина Михайловна дрожащею рукой взяла свиток, запечатанный красною печатью царя всея Руси, и испуганно поглядела на супруга. Посланник с поклоном удалился, оставив недоумевающих супругов наедине. — Открывай, чего же ты! — поторопил воевода. — Читай! Катерина Михайловна подрагивающими пальцами надломила сургуч, развернула недлинный листок и вслух прочла: «Дорогая моя боярыня! Надеюсь, что письмо мое застанет тебя в здравии и счастии от того, что супруг твой ныне при тебе и можете вы делить с ним минуты радости в молитве и трудах. Полагаю, что тебе известно, что заутра за день намечается, и надеюсь вельми, что как истинная дочь православной нашей церкви, ты готова долг свои исполнить и принять в доме своем государя своего с сыном твоим единокровным, как (Катерина Михайловна запнулась) теще и полагается в середу зятя дорогого принимать. С пожеланиями светлейшими дому твоему, Царь и Великий Князь Всея Руси Иоанн Васильевич» Катерина Михайловна подняла полные гордости и счастья очи голубые на мужа своего — тот хмурился, щеки его побагровели от сорома — и молвила: — Федюшенька наш, душенька наша заутра приедет! С государем! Ох, дел-то сколько! Подготовиться же надобно! — всплеснула она руками, вскакивая из-за стола и прижимая письмо к сердцу. — Чему ж ты радуешься, дурочка? — изумился Алексей Данилыч. — Сын наш единственный при нем как девка… — А ежели и так! Нет в том сорома, что люб наш Феденька государю! И краше любой девки мальчик наш дорогой! — перебила его боярыня, нисколько не обидевшись на это обращение, и прибавила мечтательно, — Федюша коли счастлив, так есть ли дело с кем! Да и кто Федюшу-то достоин? Ты что ж, хотел бы чтоб какая-нибудь боярская девка беспутная его к рукам своим прибрала? Уж всяко лучше с государем ему! Катерина Михайловна жуть как ревновала сына единственного ко всякой женщине, а потому иметь в зятьях царя-батюшку ее нисколько не смущало. — Вот что, Алексей Данилыч, ты глупости-то не болтай! Ступай на двор, проследи уж, чтоб там все готово было к приезду сыночка нашего дорогого, а я уж теремом займусь! — она поспешила к двери, на ходу громко зовя верную кухарку: — Акули-и-и-и-на! Все завертелось и закружилось в приготовлениях в доме Басмановых — Феденька с государем на блины пожаловать изволили.