Скоромная середа или сказ о том, как государь на блины к теще ходил

Утром середы, едва проснувшись и кликнув Демьяна, холопа своего верного, что служил при нем с детства, Федька застонал: — Господи! Сором-то какой! — он закрыл лицо ладонями, — Да за что ж мне это! — Об чем ты, батюшка? — не понял Демка, ибо спал и видел десятый сон, когда боярин явился среди ночи и, упав в перины, мгновенно соснул. — Об том, сонная тетеря! — Федька зло глянул на холопа. — Пока боярин твой трудится без устали, ты дрыхнешь тут без задних ног! Демьян подумал, что знает прекрасно, как именно боярин его ночами трудится и какую службу до утра несет, но сказал иное. — Прости, Федор Лексеич, уж сморило меня, — покаялся он, помогая боярину умыться теплою водицею из чеканного золотыми сиринами серебряного таза и подавая тонкий льняной рушник, шитый красными петушками. — Али случилось чего? — Случилось! — отбрасывая полотенце и подставляя спутанные темные локоны под гребень, отвечал боярин. — Государь совсем ума лишился, заявил мне давеча, что нынче на блины со мною в Елизарово поедет к матушке моей! При словах этих Федька стал пунцовым, как ягодка-малинка. — Так видно он скоромную середу провесть с Катериной Михайловной желает, — опрометчиво молвил Демьян, вводя кравчего в пущий сором и доводя тем до бешенства. — Да она ж не теща ему! — заорал в гневе Федор, вскакивая со скамьи и топая ногою. — А я не жена ему! Я НЕ ДЕВКА!!! При словах этих он кинул в стену нитку жемчужных бус, которые от удара лопнули и осыпали комнату перламутровыми каплями. — Ну полно, Федор Лексеич, батюшка, не принимай все столь близко к сердцу, быть может государь просто… — холоп задумался, что бы выдумать, — ну дело у него верно до батюшки твоего тайное, вот он и решил поехать. — В середу? — нахмурился Федька, усаживаясь снова на лавку и позволяя холопу продолжить кудри свои расчесывать, которые после ночи в царевых страстных объятиях были спутаны, как русалочьи локоны после дня Ивана Купалы. — Дурак ты, Демка. — Надолго ли поедем, батюшка? Сколько одежей брать? — перешел на более безопасную тему холоп. — Не разумею, — молвил Федька. — В четверг, надеюсь, ужо в обратный путь отправимся. Тут он снова покраснел густо, воображая, как им с государем ночевать в родительском тереме и твердо решив, что он почивать в отдельной горнице станет — одним днем в Елизарово было не попутешествовать. Демка же замечтался, улыбаясь блаженно, ибо в Елизарово жила его зазнобушка — его красавица русая Ульяшка, которую он любил еще с отрочества, но коия с другим обручилася, когда Демка с боярином уехал сперва в поход военный, а после на Москву, да нынче в Слободу. Однако ж они виделись, когда Демка бывал с боярином в селе — то были невинные встречи, но и глядеть на нее Демке отрадно было, и голос ее ручейный слушать. Развела судьба-разлучница их порознь, но чувства никуда не пропали — неважно любови, холоп ты али князь — любое сердце ей подвластно. — Не совестно тебе, Демка? Боярин твой волосы на голове рвать готов от отчаяния, а ты лишь о себе тревожишься, — проговорил с усмешкой Федька, все по лицу холопа своего прочитавший — он еще у истоков любви их стоял, — Чего глаза вылупил? На лице твоем все писано! Все мысли у тебя об Ульянке! Смотри, Демьян, ты мне подле нужен, не дозволяю по бабам бегать! — прибавил Федька с хитрой улыбкой. — Да что ты, Федор Лексеич, сам же знаешь, что она уж сговоренка давно, — потупив взгляд и явно смутившись, молвил Демьян. — Ты мне зубы не заговаривай, знаю я все, что к ней бегаешь всякий раз, как в Елизарове бываем, — усмехнулся Федька, — тоже мне сговоренка! — Федор Лексеич, — совсем тихо проговорил холоп, — не говори об Ульяшке дурного! Обо мне молви, ежели воля твоя, а об ней не надобно! Не виноватая она! Что поделать, коли любовь нам жизни с другими не дает? Тебе ли не знать, каково оно… — Ну-ну! Ты уж не забывайся, со мною себя не ровняй! — молвил Федька презрительно, но более ничего не добавил и об Ульяне более не говорил — да, знал Басманов, какого это любить и не быть вместе, знал и какого в разлуке жить, и какого взаимностью наслаждаться. *** Уж солнце было высоко и ветер нес воздушные ватные облака по синему небосводу, когда государь и кравчий его вышли на высокое крыльцо, застеленное персидскими коврами, ведущими к ожидавшему их богато изукрашенному золотом багряному возку, запряженному восьмеркой белых лошадей, увешанных серебряными дутыми бубенцами. Дуги у коней были покрашены в алый и писаны жар-птицами сусальным золотом, отчего на солнце те сияли, как живые. На крыльце уж собрались царедворцы, провожавшие государя в путь и склонившиеся в пояс при их появлении. Слуги государевы выстроились живым коридором, опускаясь на колени, когда тот шел мимо. Иван Васильевич вошел в крытые сани, усаживаясь на мягкие парчовые сиденья и расстегивая шубу — в возке было натоплено. Федька юркнул следом, напоследок окинув собравшихся высокомерным взглядом голубых презрительных глаз. Под нежный перезвон бубенцов и громкие крики «Гойда!» царский поезд тронулся — пред санями и за ними скакали опричники, замыкали поезд открытые сани с сундуками и холопами, коие ехали со своими господами. В теплом возке Федьке дозволено было снять шапку и рукавицы и прильнуть к государю. До Елизарова пути было не менее девяноста верст, но дорога была ладная, и кони бежали скоро, а потому планировали прибыть еще до вечерни. Федька любил кататься с государем, но сегодня даже уютная теснота возка не могла его отвлечь. — Государенька, свет мой, — Федька ласкался к Ивану мягким пушистым котенком, — лишь об одном молю тебя — при батюшке да матушке меня Федорой не кличь, — краснея и заглядывая государю в очи, взмолился Федор. — Ты государю своему указывать смеешь? — молвил Иван Васильевич строго и добавил с усмешкой. — Место свое знай, Федора Алексевна! А то в тереме за гладью с матушкой твоей оставлю. Жена добрая, трудолюбивая, молчаливая — венец своему мужу*. Государь был одновременно и суров, и насмешлив, отчего Федька совсем растерялся и разволновался еще пуще. Он надулся и отвернулся к окну, скрестив на груди руки. — Вот помру я от волнений, пожалеешь тогда, — пробурчал он обиженно. — Не помрешь, — молвил царь насмешливо. — Я тебе не дозволяю. — А то не в твоей власти! — Федька обернулся и показал государю язык. — Ох и охальник ты, Федька! Не боишься, что выпорю? — нахмурившись, но весело спросил государь. — А чего мне бояться? Не впервой уж, чай потом же сам и жалеть станешь, — ухмыльнулся Федя, многозначительно подымая соболиные свои роскошные брови и глядя царю в глаза так соромно, что даже воздух заискрил меж ними. — Болтаешь много, Федор, нашел бы занятие полезнее, — молвил государь с усмешкой. Федька намек его понял, улыбнулся соблазнительно, скинул шубу богатую и снова к государю прильнул, позволяя тому целовать себя — жадно, грубо, невероятно сладко. Федька руками скользил по Ивановой груди, расстегивая кафтан, ныряя в складки гладкой тонкой рубахи. Наконец государь отпустил его губы, и Федька плавно скользнул на застеленный мягкими коврами пол возка, опускаясь на колени и ловко расстегивая царские портки. Жемчужные сережки позвякивали в такт Федькиных плавных, глубоких движений, царские пальцы, сжимавшие шелковые кудри, жестко направляли его раскрасневшиеся уста. Федька сладко стонал, но больше по привычке, чем от наслаждения — в голове его билась пойманной пташкой мысль: «Слава Богу, что не в матушкином доме!». Возок плавно нес их сквозь заснеженные русские бескрайние дубравы. Звенели серебряные бубенцы на конях, сливаясь с мелодичным перезвоном Федькиных длинных бабьих сережек. *** Когда доехали до Елизарова, солнце уж начинало клониться к закату, раскрашивая небеса розоватой пастелью. На широком, вычищенном и утоптанном снежно-белом дворе расстелили парчовые дорожки, дабы государь земли не касался своими царственными ногами. Лишь заслышав издали колокольцы, все холопья сенные да дворовые выстроились на дворе озябшими пестрыми линиями — никогда в жизни они царя не видали и дюже любопытно им было — царь на Руси едва ли не превыше Господа почитался. Вышли и боярин с боярыней, одеты они было богато: на Алексее Данилыче шуба была парчовая с золотыми узорами плотными да соболями подбитая, да шапка высокая горлатная, да сапоги алые сафьянные в цвет лица его, ибо даже на морозе щеки его пылать не переставали. Катерина Михайловна же сияла радостью и свежестью, укутанная в голубую бархатную шубку на собольем коричневом меху, в кокошнике высоком, расшитом драгоценными каменьями и жемчугами, ниспадающим тонкой жемчужной понизью на ее высокий лоб, да рясами богатыми плеч ее касающимся. В руках она держала золоченый поднос с искусным караваем, изукрашенным хлебными узорами — косами, цветами да травами, да пташками танцующими. В центре хлеба утоплена была золотая, полная белой, как снег, соли чашечка. Боярыня от нетерпения даже переступала с ноги на ногу, так по сыночку своему истосковалася. — Ну же, Алексей Данилыч, улыбнись наконец! — задорно молвила она. — Негоже с лицом таким смурным сына единственного встречать! — Катюша, ты не сына, ты государя-батюшку встречаешь! — ответил ей супруг, не в силах, однако, лица своего переменить — не нравилась ему затея эта. — Да-да, и его тоже! — улыбнулась Катерина. — Какая ж честь дому нашему! Могла ли я помыслить, чтоб государя принимать да за одним столом с царем сидеть! Ох, Федюша, радость моя, потешил матушку свою! Во времена те давние невозможно и представить было, чтоб баба какая с царем за одним столом сиживала. С женою мог государь трапезничать, да и то за закрытыми дверями, а прочим об таком и мечтать было нечего. Наконец возок золоченый на двор въехал, рассыпая вкруг себя серебристый блестящий перезвон. Кони, фырча и роя беспокойными копытами утоптанный снег, стали. Подбежавшие слуги отворили дверцу, и показался сперва посох царский, а затем и государь в бархатной червленой шубе с золотыми завитками да в такой же мурмолке на черном сияющем меху. Все собравшиеся низко поклонились в пояс, не смея подняться, покуда государь не повелит. Вслед за царем из возка выпорхнул Федька в голубой, шитой жемчугами шубке на белом песцовом меху и в бархатной же шапочке в цвет. Вид у него был сконфуженный, что редко можно было наблюдать. Он смущенно опускал очи долу, и щечки его розовели, но можно было решить, что то от вечернего мороза. — Алексей Данилыч, слуга мой верный, подымись уж! — благодушно молвил государь, и боярин с боярыней выпрямились. — Государь-батюшка, добро пожаловать в дом наш, — говорил воевода почтительно. — Угощайся нашим хлебом-солью, надёжа православный царь! Катерина Михайловна, впрочем, не могла отвести очей от сыночка дорогого, а потому замешкалась. Алексею Данилычу пришлось кашлянуть и легонько задеть ее локтем, чтоб она наконец перевела взгляд на царя и предложила хлеб. — Милости просим, государь-батюшка, — молвила она певучим голосом, подавая каравай. — Благодарю тебя, Катерина Михайловна, голубушка, — Иван Васильевич отломил от каравая добрый кусок и, обмакнув в соль, отправил в рот. Федор тем временем в нерешительности мялся за государевым плечом, он решительно не понимал, как себя вести и в каком качестве себя ощущать. Матушкин восторженный взгляд прожигал в нем дыру, вводя его в еще большее смущение. — Федька, — сказал государь весело, — что ты как не родной в отцовском доме, уважь матушку, хлеба откушай! Федька — хотя это и казалось уж невозможным — смутился еще пуще и, не поднимая глаз, отломил маленький кусочек. — Что ж не с пташкой? — усмехнулся государь, поглядев на полюбовника своего. — Уж матушка твоя чай знает, как к петушкам сахарным неравнодушен ты. Федька вскинул на государя обиженный небесный взгляд и одними губами произнес: — Ничего не расскажу тебе боле! — Погляди, Катерина Михайловна, опять сынок твой надулся, что мышь на крупу! — Иван Васильевич явно был в прекрасном расположении и шутил сверх всякой меры. — Не дуйся, ступай к матушке в объятия, она уж тебя утешит. — Утешу, конечно, как не утешить, — отвечала боярыня, отдавая поднос мужу своему. — Да и от чего ты нахмурился, радость моя, разве государь что дурное сказал? Нет в том сорома, чтоб сладенькое любить! Помню маленький был, уж без петушка и в кроватку не ложился! — матушка взяла Феденьку за щечки и нежно потрепала, глядя на сына с любовью. — А уж каких Акулина Степановна блиночков напекла, ясонька моя, гречневых, все как ты любишь, Федюшенька! Она обняла сыночка дорогого. «Господи, сором-то какой! — Федька чуть не плакал. — Тут же и холопы, и опричники! Вот будет им потеха пересказывать заутра в Слободе как матушка меня на дворе при всем честном народе тискала!». — Матушка, — зашептал Федька, — матушка, ну, полно! Студено, пошли уж в дом! Царя происходящее забавляло, Алексея Данилыча — смущало вельми. Наконец, государь, Федька и родители его двинулись в терем, оставив холопов и опричников посмеиваться на дворе. Только два человека, казалось, не забавлялись происходящим, то были Демьян и Ульяшка, скоро нашедшие друг друга очами и не имеющие ни желания, ни силы оторваться друг от друга, и не имея никакой возможности поговорить иначе, чем глазами. Впрочем, взгляды их говорили о любви, а слова и не нужны были вовсе.