Скоромная середа или сказ о том, как государь на блины к теще ходил

Иван Васильевич спал обычно скверно, а потому не испытывал особых затруднений в том, чтобы подниматься к заутрене. Служб церковных государь всея Руси не пропускал, мог еще и внеурочный молебен затеять, бывало, что и среди ночи. С появлением в его жизни Федора он несколько поубавил свой пыл — с полюбовником ему спалось всяко слаще и покойнее. Проснувшись еще затемно, он поглядел на сладко спавшего подле него Феденьку — темные локоны рассыпались по подушке, густые ресницы длинными оборками лежали на щеках, пухлые губки были приоткрыты — юноша спал, подложив ладошку под круглую щечку и тихонечко посапывал, как бывает почивают дитяти. Второй рукой он обнимал государя, не желая разлучаться даже во сне. В дрожащем свете нескольких не затушенных с вечера свечей — темноты Иван не любил — Федя казался ангелом, сошедшим ночью с небес и отчего-то уснувшим на царском ложе. Государю стало жаль будить возлюбленного своего мальчика, и он осторожно выбрался из-под Фединой руки, отчего тот тихонечко заворчал, приоткрывая сонные голубые глазки. — Поспи еще, радость моя, ранехонько, — молвил Иван ласково, укрывая Федю плотнее тяжелым пуховым одеялом и целуя в лоб. Федька покорно опустил ресницы и мгновенно снова заснул — не каждый день ему дозволялось не вставать к заутрене. Иван Васильевич не стал даже звать холопов, чтобы не беспокоить чадо свое — сам оделся, теперь уж в привычную всем монашескую рясу, хоть и была она не проста, а шита густо драгоценными каменьями по вороту и рукавам. Привычный к распорядку государеву Алексей Данилыч тоже поднялся рано и ожидал царя у дверей опочивальни, дабы сопроводить в домовый храм для молитвы — там все уж было готово, и диакон был призван заранее. Катерина Михайловна, хоть и могла не идти, но все же поднялась с супругом и прямиком направилась в церкву. В доме все было тихо и покойно, хотя на поварне уже давно кипела работа — надо было накормить завтраком не токмо государя самого, но и войско его, и холопьев. — Доброго утречка, царь-батюшка, — почтительно и кланяясь в пояс, приветствовал Ивана Васильевича боярин. — Как спалось тебе, государь? Ничего ли не беспокоило тебя? — Покойно спал, Алексей Данилыч, твоими молитвами, — отвечал государь. — Вы с Катериной Михайловной, надеюсь, тоже? Воевода покраснел от вопроса этого, но в коридоре царил полумрак и приметить это было сложно. — И мы с Катюшей отдохнули хорошо, царь-батюшка, — поклонился он. — Что ж, идем, помолимся, встретим день с Господом в сердце, — государь широким шагом пошел по коридору. Проходя мимо Федькиной светлицы, отец его остановился: — Надо бы и Федора разбудить, небось спит по сей час, бесстыдник! Он хотел было уж постучать, но государь обернулся к воеводе и поглядел ему в глаза серьезно. — Сам знаешь, Алексей Данилыч, что он не там, — молвил он так непререкаемо, будто приговор диктовал. — Федя почивает еще с моего дозволения, пусть отдохнет, нам путь долгий предстоит нынче. — Прости, государь-батюшка, не подумав сказал, — стушевался боярин. — Не за что мне тебя прощать, — смилостивился Иван Васильевич, — идем, негоже к заутрене опаздывать. Домовый храм Басмановых примыкал к дому, а потому по улице идти нужды не было. В праздники да воскресенья Алексей Данилыч с семьей ездили в церковь Никиты Мученика, но в дни обыкновенные молились в домовой, так было и сподручнее, и интимнее. Домовая церковь была маленьким шатровым деревянным храмом, внутри расписанным искусными картинами из жития Христа и с дорогим иконостасом, изукрашенным золотыми окладами — богомазы Переславские постарались на славу. С потолка свисали золоченые паникадила, подле икон горели свечи и лампады. В храме не было никого, окромя диакона и его служки — достаточный состав для службы непраздничной, но оба они были в нарядных одеяниях — честь была великая для самого царя службу провесть. В левой половине храма уже стояла с покрытой головою и опущенными долу светлыми очами Катерина Михайловна со своими сенными девками. При появлении государя все молча и низко поклонились — болтать в доме Божием было не можно. От Катерины Михайловны не укрылось отсутствие сыночка, она вопросительно поглядела на мужа, но тот лишь мотнул головой. Государь с воеводою встали на правую сторону и служба началась. *** На улице вставал малиновый диск солнца, раскрашивая сероватые небеса в розовые, оранжевые и алые оттенки. День обещал быть ясным — на небе не было ни облачка. Федька проснулся от того, что где-то вдалеке кричали петухи. Он поморщился и приоткрыл глаза, обводя ими опочивальню, будто убеждаясь в том, что все события давешние были взаправду, а не мороком. Щеки его порозовели, когда он припомнил бесстыдную ночь с государем — ему стало и соромно, и упоительно от мыслей этих. Он вспомнил и утреннюю заботу его, и по сердцу Фединому разлилась бескрайняя нежность, и он мечтательно заулыбался. — Демка! — крикнул боярин, садясь в постели. Ответом ему была тишина. — Демьян! — позвал он громче, но и на этот раз холоп не явился. — Вот же лентяй, где его черти носят! — выругался Федька, заерзав и выискивая в одеялах смятую рубаху. Федька поморщился — он не любил скомканных одежей, но делать было нечего, пришлось надевать. Отыскав в складках постели шальвары, а на полу подле кровати кафтан, на удивление сохранивший все свои пуговки, он кое-как оделся, натянул сапоги и растрепанный, взъерошенный и до крайности недовольный крадучись пошел по коридору — менее всего ему хотелось, чтоб кто из холопов увидал боярина в таком виде. Впрочем, опочивальня его была недалече, и он, незамеченный никем, скрылся за ее дверью. Детская его светлица уж была уставлена множеством сундуков с вещами, прихваченных в недолгую поездку — часть из них была разобрана, часть покоилась уложенной. Сквозь незапертые ставни лился розовый утренний свет, слабо освещая горницу. Холопа не было и здесь. — Да где ж он! — Федька начинал злиться. — Демьян!!! — закричал он что есть мочи. Юноша опустился на скамью пред зеркалом в серебряной раме, обводя отражение свое взглядом, как истинный Нарцисс водную гладь. Со сна Феденька бывал к себе особенно критичен, а нынче он еще приметил огромный лиловый след от Иванова поцелуя на белой шейке — синяк был почти по середине и скрыть его было б крайне затруднительно — и застонал, проводя по горлу тонкими пальцами, унизанными перстнями, которые он не снял ввечеру. Совсем расстроенный этим открытием, он вскочил, рывком распахнул дверь и заорал так громко, что, казалось, услышали на дворе: — ДЕМЬЯН!!! Наконец явился холоп Басманова. Встревоженный хозяйским криком и измученный бессонной ночью, являл он собою жалкое зрелище — под испуганными очами его залегли серые тени, лицо было бледно, волосы растрепаны. — Федор Лексеич, батюшка, звал? — проговорил он, запыхавшись. — Звал! Еще из родительской опочивальни звал, да ты не слышал! У тебя, видно, поважнее дела нашлися, чем боярину своему служить! — злился Федька. — Где тебя леший носил? Почему не ждал за дверью? — Прости, Федор Лексеич, прости, батюшка! С дворней был, не расслышал видно! — извинялся холоп. — Лжешь, окаянный! Опять к девке своей бегал, все по лицу твоему вижу! — Федька разошелся уж не на шутку, не терпел он чтоб им пренебрегали, тем паче слуги. — Сегодня же замуж твою Ульянку отдам! В моей власти холопов женить, нынче ж матушке скажу! — Федор топнул ногой. — А тебя женю на Улите, на старой этой деве! Погляжу тогда, как будешь ночами по девкам бегать! — Помилуй, батюшка, — Демка упал на колени пред боярином, — делай со мной что хочешь, Ульяну не наказывай, свиделись на пять минуточек ввечеру, не виноватая она в том, что я тебя не слышал… — лицо Демкино было бледным и несчастным, — Не свидимся с ней боле, не придет она отныне… — холоп опустил голову. — То-то же! Поняла, наконец, бесстыжая, что не чета ей стремянной опричного воеводы, нечего тебя от службы отвлекать, — душевная чуткость была чужда Федьке, да все ж он смягчился, — Ладно уж, не скажу ничего матушке. Неси умываться, уж государь скоро воротится со службы, а я растрепанный! Совсем ты обо мне не заботишься! — Прости, хозяин, прости, сейчас же все сделаю, — тихо молвил Демка. Наконец Федора умыли, причесали, уложив прядь к пряди его тугие завитки и начали было одевать, как случилась новая напасть — никак среди привезенных кафтанов не находился тот, что мог бы прикрыть соромные следы прошедшей ночи. — Да что ж ты за дурак! — кричал Федька. — Столько одежей взял, а надеть нечего! Не то все! Как я к столу сяду! Как я на двор выйду! — Федор Лексеич, успокойся, давай бусами прикроем, — предложил холоп, впрочем, не уверенный в успехе своей затеи. — Бусами?! БУСАМИ?! — заорал Федька, бросая на пол ларец с украсами, отчего все содержимое золотыми брызгами рассыпалось по полу. — Да какими, ради всего святого, бусами! Ты погляди! Погляди! — он указал пальчиком на шею. — Тут бусы не помогут! Тут апостольник надо надевать! — Ну что ты говоришь такое, Федор Лексеич, грех какой… — смутился Демка. — Ты мне про грехи-то не рассказывай, чай сам не безгрешен! Учить меня удумал! — Федька совсем разошелся. — Ищи кафтан с воротом, дурень! Казалось, по опочивальне прошел шторм — охабени, зипуны, кафтаны, рубахи, портки, сапоги и кушаки набросаны были повсюду, а среди этого безобразия стоял покрасневший от злости Федька и кричал на взмыленного холопа своего: — Ищи! Пороть велю, коли не найдешь! Так и застал его возвратившийся с заутрени государь, услыхавший крики Федькины еще из коридора и заглянувший в его горницу. — Мдаааа… — протянул царь, оглядев беспорядок. — Не умеешь ты, Федя, налегке путешествовать. На что тебе столько одежей? На день приехали к родителям твоим. Немудрено, что Демьян ничего найти не может, тут сам черт ногу сломит! Это было уже слишком — государь заступался за холопа! В глазах у Федьки заблестели слезы, и он закричал на слугу своего: — Вон поди, дурак! Демьян с поклоном выскользнул из опочивальни — в присутствии Ивана Васильевича он всегда робел. — Погляди, что ты наделал! — Федька указал на огромный лиловый след от ночной страсти на белой шейке и всхлипнул. Вид у него был обиженный. — Чем его теперь укрыть? — Федор, — молвил предупреждающе государь, — ты опять? — Нет, — Федька решил сменить тактику и обнял государя, прижимаясь тесно. — Прости. Я не подумав, прости. Я так люблю тебя, — по щеке его скатилась одинокая слезинка. Федька поглядел государю в глаза, подставляя губы для поцелуя. — Ну что ты, отрадушка моя, нашел из-за чего печалиться, — Иван Васильевич стер влажную дорожку и поцеловал Федьку нежно. — Что потерял ты, Феденька? — Кафтан с воротником, чтоб… — Федька замялся, отчего-то залившись румянцем, — не видно чтобы матушке с батюшкой было. — Вчера на тебе подходящий был, его и надень, чего ты маешься, — государь с пониманием отнесся к Фединому смущению и отвечал ласково, погладив юношу по щеке. — Вчерашний?! — воскликнул Федька, глаза у него распахнулись, а брови взмыли вверх. — Я ж не холоп во вчерашнем ходить! Федька надулся и скрестил руки на груди. Государь не стал спорить, он знал Федькину страсть к нарядам и был к этому весьма снисходителен. Он огляделся, пробегая глазами по раскиданным кафтанам. — Ну а этот? — он поднял с лавки светло-серый бархатный кафтан, расшитый крупным жемчугом со стоячим воротничком, доходящим почти до подбородка. — Да, этот как раз! — Федька вздохнул наконец с облегчением. — Что бы я делал без тебя! Ты мой благодетель и мой спаситель! Федька улыбался уже весело, повиснув у государя на шее и целуя коротко в губы и щеки. Наласкавшись, он повернулся к государю спиной, подставляя руки. — Ох и охальник ты, Федька, — усмехнулся государь, одевая, однако, на полюбовника кафтан, оправляя складки и, повернув Федьку, застегивая яхонтовые пуговки. — Не будет с тебя? Царь всея Руси самолично тебя наряжает. — Не все ж царю-батюшке меня раздевать, иногда и одеть надобно, — Федька зарделся и хитро улыбнулся, опуская трепещущие ресницы. Государь совершенно по-мальчишески рассмеялся, подбирая с пола ярко синий кушак и обматывая его на Федькиной талии. — Туго, — поморщился Федька. — Видно блинов кто-то много кушает, — усмехнулся государь, ослабляя, впрочем, пояс. — Ах так! — Федя надул губки. — Ни кусочка за завтраком не скушаю! И пусть тебе совестно будет! — Ну полно капризничать, — рассмеялся государь, целуя Федьку в яркие губки. — Сказал я разве, что мне не любо? — Иван приподнял брови чуть насмешливо. — Стало быть любо? — Федька игриво поглядел государю в глаза. — Любо, Феденька, все любо, — государь отступил на шаг, оглядывая свою работу. — Погляди, какой ты у меня пригожий молодец. Федька заулыбался и уселся к зеркалу. Он все ж намотал на шею длинную нитку крупного жемчуга и надел сережки длинные с жемчугами и яхонтами, найденные им на полу. Пока Федька прихорашивался, государь бродил по его детской опочиваленке, поглядывая по сторонам. Тут все было также, как оставил Федька, когда поехал на службу. В окнах были вставлены цветные стеклышки, подле окна стояла кровать, застеленная белым тонким бельем, так и не разобранная за ночь. На молочную гладь ее падали отбрасываемые солнечными лучами цветные пятнышки. Федька подошел к Ивану, обнял со спины, прижимаясь щекой к его плечу, и проговорил тихо: — Я маленьким был когда, так окошки эти любил… Бывало часами мог сидеть и ладошки подставлять, нравилось мне, как они становились разноцветными. От этой маленькой Фединой откровенности сердце Иваново наполнилось такой нежностью, что он обернулся осторожно, взял Федино личико в ладони и поглядел в его небесные глаза — тоже будто два цветных стеклышка. — Чадо мое весеннее, — проговорил он с любовью, — мне Царь Небесный тебя послал в награду за труды мои. Ангела своего драгоценного царю земному пожаловал. Федька затрепетал весь от этих слов, вспорхнул ресницами, прикрывая очи, и почувствовал, как необычайно мягко коснулись его губ уста обожаемого его государя. *** Завтрак прошел тихо и покойно в залитой теплым уже солнцем трапезной. На широком столе снова выставили блины, оладьи да сырники, каши, в печи томленые на сливочках, и домашний ароматный творог с вареньями и поливками. Катерина Михайловна была печальна и особенно ласкова от скорой разлуки с любимым сыном: потчевала его чуть ни с ложечки черной икоркой и сметанкой, сама при том не ела почти, да все держала его за руку, пожимая и поглаживая, да глядела на него светлыми грустными глазами, пытаясь улыбаться. Позавтракали скоро, государя с Федькой ждала длинная дорога, но погода обещала быть ясной и погожей, а потому воротиться собирались днесь. На дворе широком, уж прощаясь, приняв и отдав поклоны, государь поглядел на Федьку строго, взглядом указав на матушку его и молвил тихо, чтоб только он услышал: — Приказа моего исполнить не позабудь. Федька покраснел, бросил на царя умоляющий взгляд, но тот был непреклонен. Глубоко вдохнув, Федор сделал шаг к матери. Совсем красный, как маков цвет, с опущенными долу очами и трепещущими ресницами, он будто говорил с сапогами, а не с нею. — Прости меня, матушка, ежели я тебя вчера обидел, — с трудом выдавил он, на глаза его навернулись слезы. — Я впредь буду ласковее с тобою… — Федюшенька, сыночек мой, золотко мое! — Катерина Михайловна обняла сокровище свое, целуя в алые щеки, приняв слезы Федькины за проявление раскаяния. — Я не обижаюсь на тебя, мой ангел! Благослови тебя Бог! — она отпустила Федьку наконец, перекрестила, но потом вновь схватила на голые рученьки — варежки у него были заткнуты за пояс — и расцеловала и их тоже. Совсем смущенный этими ласками, бросив на государя быстрый обиженный взгляд, он первым скользнул в возок, надувшись там и забившись в уголок, как озябшая синичка. Государь был доволен и собирался уж тоже сесть в крытые сани, как к нему подошла Катерина и взяв за руку, долго поцеловала ее холодными губами. — Государь-батюшка, — глядя на него влажными лазурными очами, тихо молвила она, чтоб никто окромя царя не услыхал, — благодарю тебя сердечно, что навестил нас в уединении нашем! Что сыночка привез дорогого! — руки государевой она не отпускала. — Но более всего благодарю тебя за Феденьку, за заботу твою о нем, за ласку твою! Вижу я, что при тебе в Федюше все лучшее проявляется, что в надежных руках сынок мой единственный! Даю вам свое материнское благословение! — она перекрестила государя, как сына родного, и вновь поцеловала ему руку, склонившись низко, как пред царем. — Долгих лета тебе и правлению твоему, надёжа православный царь! Иван Васильевич, рано потерявший матушку и лишенный материнской ласки, был тронут ее словами искренними. Свободной рукой он погладил Катерину Михайловну по щеке и молвил тихо: — Об Федоре не тревожься, и впредь о нем заботиться стану. Приезжай к нам в Слободу, рады тебе всегда будем. Ну, прощай, Катерина Михайловна. Государь сел в возок, дверцу за ним заперли. Под крики «Гойда» и серебристый, искристый перезвон бубенцовый царский поезд двинулся. Катерина Михайловна стояла на пустом дворе, утирая платочком вышитым слезы, поддерживаемая объятиями своего супруга — она уже скучала по Феденьке. *** Сев в возок, государь поглядел на Федьку ласково. — Ну что ты надулся снова, соколик мой, — молвил он, притягивая Федьку в крепкие объятия. — Гордыня — это грех, Федюша, смирять ее учиться надобно. Молодец, что перед матушкой извинился. Федька лишь недовольно засопел. — Ну не сопи, будто ежонок, погляди лучше, что государь твой тебе жалует, — Иван Васильевич достал из-за пазухи синий бархатный мешочек на золоченой тесемке и протянул Федьке. Личико Федино сразу изменилось — глазки заблестели, бровки сложились удивленным домиком, губки приоткрылись — и он нетерпеливо заерзал, принимая дар из рук царя. — Что там? — спрашивал он нетерпеливо, развязывая шнурок. — Подарочек? — Подарочек, — усмехнулся государь, наблюдая за полюбовником своим. — Не мог же я чадо мое возлюбленное оставить неодаренным… Федька наконец справился с узлом и восторженно запищал, высыпая на ладонь длинное позвякивающее ожерелье. Красоты такой Федька не ожидал — первым рядом шли продолговатые пузатые золотые бусины с чеканными горизонтальными линиями, к ним крепились изукрашенные лазурной, зеленой и багряной эмалью перевернутые тюльпанчики, соединенные с крупными шестилистными золотыми цветами, также писаными тонкими эмалевыми узорами. К каждому цветку крепилась золотая бусина с разбегающимися от центра насечками, а к ней — плоский золотой полумесяц с опущенными к низу концами. Завершалось все это великолепие плоскими золотыми цветочками, привешенными к каждому ночному светилу. — Государенька, — с придыханием молвил Федька, глядя на царя восторженными, признательными очами, — государенька мой, свет мой ясный, благодарю тебя! Федька трепетно прижался к устам Ивана своими. — Люб подарок тебе мой? — усмехнулся царь, видя уже, что доволен Федор. — Не хуже, чем у матушки? — Люб, царенька! — Федькины щеки залились румянцем, ресницы затрепетали. — Лучше, чем у матушки, любовь моя! Поможешь мне? — Федька с улыбкой протянул государю ожерелье, скидывая шубу и поворачиваясь к Ивану спиной, чтоб тому удобнее было застегнуть украшение. Государь одел на Федьку подарок свой, попутно целуя юношу в шею, отодвигая высокий ворот кафтана и вдыхая родной уже аромат жасмина. Феденька вздохнул сладко, наклоняя голову вбок и подвигаясь назад. — Покажись, — молвил государь с улыбкой. Федька обернулся — он широко улыбался, и на щеках его появились две столь любимые государем ямочки. Иван поцеловал каждую, затем поцеловал Феденьку в мягкие губки, укладывая головою к себе на плечо, обнимая за плечи. Много было потех у Ивана Васильевича с Федькой Басмановым, но радовать мальчика — была его излюбленной. Звенели серебряные бубенцы, резво бежали белые кони навстречу солнечной весне по заснеженным еще пока сияющим дорогам. В теплом и уютном пространстве золоченого возка два счастливых, влюбленных человека целовались, смеялись, глядели друг на друга и никак не могли наглядеться.