Мой маленький котёнок

Мейсон Хейз.

Мои глаза были на мокром месте, пока я шептал ей успокаивающие слова, обещая защитить её и всё исправить. Мне было невыносимо видеть, как ей больно, зная, что кто-то воспользовался её наивностью и доверием. Когда я обнимал её, я почувствовал, как меня захлестнуло глубокое чувство вины. Как я мог не заметить этих знаков? Как я мог допустить, чтобы это случилось с моей малышкой? Что я за отец? Как так получилось, что я оказался неспособным защитить своего собственного ребенка от жестокости мира? Сейчас, смотря вниз на её залитое слезами лицо, я понял, что должен быть сильным ради неё. Я должен был быть скалой, на которую она могла бы опереться, щитом, который уберег бы её от беды. Я поклялся себе, что сделаю всё, что в моих силах, чтобы исправить, залечить раны и помочь найти обратный путь к счастью. На данный момент всё, что имело значение, это прижимать её к себе и давать знать, что она в безопасности и ей никогда не придётся сталкиваться с ничем в одиночку. — Всё хорошо, милая. Папочка, здесь, — шептал я ей в уши. Обнимая её, внутри я плакал сам из-за её боли, из-за моей собственной слепоты и из-за жестоких поворотов судьбы, которые привели нас к этому моменту. Но больше всего я плакал из-за красоты духа моей дочери, из-за её силы и стойкости перед лицом невыразимой жестокости, и из-за неистовой любви, которая связала нас вместе как отца и дочь. Я глубоко вздохнул, держа Габриэль в руках. Её тело сотрясалось от рыданий. Я вдыхал всё ещё детский аромат, который исходил из неё, отчего мне становилось только больнее. Она только что открылась мне о ужасе, через которую прошла, и я почувствовал, как внутри меня закипает гнев. Как кто-то мог так поступить с моей маленькой девочкой? Я прижал её крепче, чувствуя её тепло рядом с собой, было очень сложно подавить гнев, который поглощал меня. Прямо сейчас ей нужен был я, а не моя ярость, но поделать с собой, я ничего не мог. — Всё в порядке, — прошептал я, мой голос срывался. — Всё в порядке. Я здесь для тебя. Но даже произнося эти слова, я знал, что они были пустыми. Как могло что-то быть хорошо после того, через что она прошла? Как я мог защитить её от всего мира, когда я даже не мог защитить её от этого? Я не мог смотреть на неё, чувствуя боль в груди, от которой не мог избавиться. Это была моя маленькая Габриэль, та, которая всегда искала у меня защиты, и я подвел её. Я это сделал наихудшим из возможных способов. Я не смог выполнить свою роль. Я — отец. Это моя роль и самое важное из всего, чем я являюсь. Но я провалился. Гнев внутри меня угрожал поглотить меня, он был подобен лесному пожару, вышедшему из-под контроля и угрожавшему поглотить всё на своём пути. Это обжигало меня насквозь, яростный, как неумолимый жар. Мне хотелось наброситься, ударить по чему-нибудь, что-нибудь сломать. Мне хотелось кричать, пока моё горло не пересохнет, а лёгкие не начнут гореть, хотелось уничтожить всё, весь мир хотелось разорвать, который позволил этому случиться с моим маленьким ангелочком, хотелось заставить Рамиреза заплатить, заставить его страдать так, как страдала она. Мои руки сжались в кулаки, когда я стал представлять, что бы я с ним сделал. Я бы сломал его, заставил бы его молить о пощаде. Я видел, как я бью его со всей силы, которая у меня была, ломая кости и выбивая зубы. Я хотел услышать, как он кричит, увидеть, как дёргается. Я хотел заставить его заплатить за то, что он сделал, совершив жестокую и кровавую месть. И тогда он был бы уничтожен, целиком и полностью. Но даже когда эти мысли проносились у меня в голове, я знал, что они тщетны. Я не мог исправить то, что произошло. Я не мог забрать боль моей дочери, и я не мог сделать мир более безопасным для неё. Всё, что я мог сделать, это быть рядом с ней, несмотря ни на что. Моё сердце кровило. И ничто никогда не сможет заживить мою рану. Хотя бы потому, что это была не моя рана, и чтобы не делал. Моего гнева и ярости тут было недостаточно. Это не стёрло бы травму и боль, которые он причинил ей. Это не вернуло бы её моральную невинность, которую она потеряла. Я знал, что мне нужно было быть расчетливей в своей мести, чтобы убедиться, что он заплатит за то, что сделал с ней, таким образом, чтобы ему было также больно, как он причинил боль ей. Когда Габриэль успокоилась, я принёс ей стакан воды и спросил: — Тебе лучше? — Д-да. — Ты же знаешь, что тебе придётся рассказать мне всё с самого начала? Она жалостно что-то промямлила. — Габриэль, — не хотя мне пришлось повысить голос. — Да. Поцеловав её в макушку, я сказал: — Я люблю тебя. Всё будет хорошо. **** Я понял, что мне нужно быть расчетливым и спланировать надлежащую месть, которая причинила бы мистеру Рамирезу такую боль, которую он никогда не забудет. Недостаточно было просто избить его, заставить страдать физически. Я хотел, чтобы он страдал всеми возможными способами. Мне нужно было разрушить его жизнь, заставить его пожалеть о том дне, когда он перешёл дорогу моей дочери. Я начал думать о том, что я мог бы сделать, какие действия я мог бы предпринять, чтобы разрушить его репутацию, разоблачить его таким монстром, каким он был. Он потеряет работу, друзей, всё, что ему было дорого. Было сложно подавить гнев и работать хладнокровно, но я был полон решимости сделать всё возможное, чтобы заставить его платить. На пути стали выходить проблемы — одна за другой. У него были друзья во многих областях, которые сделали бы всё, что в их силах, чтобы защитить его. Но от этого мне хотелось лишь сильнее посадить этого ублюдка. Я поговорил со своим сотрудником, и мы решили предложить его фирме сделку. Всё очень просто: я предлагал им большую долю в бизнес-проекте в обмен на юридическую помощь моей компании. Это был беспроигрышный вариант, по крайней мере, так они будут думать. Они и не подозревали, что бизнес, в котором я предлагал им долю, был фиктивным. «Компания-приведение» она была оболочкой того, чем она была когда-то, без клиентов и персонала. На протяжении всей недели, я собирал как можно больше улик, чтобы убедиться, что их достаточно. Я знал, что должен быть умным и мыслить нестандартно. Поговорив с девушками из клубов, которые он посещал, я нашёл, что он насиловал не одну девушку. Но заставить их говорить, понятное дело было сложно, поэтому я нанял частных детективов, взломал компьютер мистера Рамиреза и поговорил со всеми, у кого могла быть полезная информация. Выяснилось, что его юридическая фирма также защищала других преступников, несмотря на наличие конкретных доказательств против них. Это был долгий и трудный процесс, но дело против мистера Рамиреза было собрано. У меня были свидетельские показания, видеодоказательства и финансовые отчеты, которые показывали, как он расплачивался со своими жертвами, а также с жертвами своих клиентов и покупал молчание других. Главный прорыв в деле дало мне видео, на котором Рамирез издевается над молодой девушкой. Это было неопровержимое доказательство, которое мне было нужно — оно надолго упрятало бы его за решётку, к тому же как оказалось девушка была дочерью важного человека. Я передал видео властям и позаботился о том, чтобы его увидели нужные люди. И вот, наконец, мистер Рамирез был арестован и обвинен в своих преступлениях. Сам факт того, что мистер Рамирез никогда больше не сможет никому навредить, было окончательной местью. И я знал, что моя дочь и все другие девочки, которым он причинил боль, наконец-то могут начать дышать полной грудью. Но, конечно же, этого для меня было мало. Я договорился, чтобы меня впустили к нему. Он уже знал, что я его подставил и всё, что с ним происходило было благодаря мне, но с того момента мы не сталкивались. Я вошёл в тюремную комнату, где содержался мистер Рамирез. Я чувствовал, как моё сердце колотится в груди, а кровь кипит от гнева. — Как ты посмел причинить боль моей дочери, козёл?! — я закричал на него, мой голос эхом отразился от стен. Мистер Рамирез посмотрел на меня, его лицо исказилось в удивлении. — Я не понимаю, о чем ты говоришь, — сказал он, стараясь казаться невинным. Придурок даже не знал, что я и об этом знаю. — Не смей мне врать! — крикнул я. — Я знаю всё. Я знаю, что ты сделал с ней. Мистер Рамирез только рассмеялся. — Ну и что? Что ты собираешься с этим делать? — он насмехался. Ёбанная, ты, сука. Вот и всё. Я больше не мог этого выносить. Я бросился на него, колотить его по лицу. Меня не волновали последствия, я просто хотел заставить его почувствовать ту же боль и страдание, которые он причинил мне. Я бил его снова и снова, чувствуя удовлетворение от каждого удара. Он пытался сопротивляться, но я был слишком силён и зол. Меня подпитывала жажда мести. — Ты думаешь, что ты такой могущественный, такой неприкасаемый, — я плюнул на его жалкое тело, лежащее на полу. — Ну, больше нет. Ты — ничто. Ты просто трус, у которого сил хватало только на самых беспомощных. И теперь ты заплатишь за это. Я продолжал бить и пинать его, чувствуя, как гнев внутри меня берёт верх. Мне было наплевать на охранников или других заключенных. Всё, что имело значение, — это заставить мистера Рамиреза страдать. И тогда, наконец, я остановился. Я отступил назад, тяжело дыша, мои кулаки были в крови и синяках. Мистер Рамирез лежал на земле, постанывая от боли. — Ты заслужил намного большего, — сказал я, мой голос был низким и угрожающим. — И это ещё не конец. Я собираюсь убедиться, что ты заплатишь за то, что ты сделал, каждый божий день своей жалкой жизни. С этими словами я повернулся и вышел из комнаты, мой гнев все ещё горел внутри меня. Но я знал, что сделал то, что мне нужно было сделать. Я заставил его почувствовать лишь малую часть боли и страданий, которые он причинил Габриэль. Но это было только начало. Ведь все прекрасно знают, что происходит с насильниками в тюрьме. *** Когда я работал в офисе, ко мне пришла моя помощница и ненароком заметила какая хорошая сегодня стояла погода, я отпустил её пораньше — пойти погулять со своим ребенком и сам решил пойти к Габриэль. У неё и так были каникулы, и она сидела дома. Придя, я сразу поднялся к ней в комнату и увиденное повергло меня в шок. Габриэль сидит с лезвием в руке. Осознание бьёт меня как ток. Она использует её, чтобы порезать себя. Кровь текла свободно, пачкая её, ковёр и одежду. Я смотрю на её руки, и как они покрыты свежими порезами, и не могу переварить это ужасное зрелище. Мне казалось, что я нахожусь в кошмарном сне, как будто я не могу проснуться. Моя дочь, моя маленькая девочка, причиняла себе боль. В её глазах видна ярость, которую она испытывала по отношению к себе, ко всему миру. И я знал, что все мои попытки, чтобы помочь ей были тщетны. Я почувствовал, как внутри меня закипает ярость, которую я никогда раньше не испытывал. Я бросаюсь к ней, выкрикивая её имя в гневе и отчаянии: — Что, чёрт возьми, ты делаешь? — я кричу, пытаясь выхватить лезвие из её руки. Но она просто смотрит на меня со смесью страха и печали в глазах. — Я больше не могу этого выносить, папа, — шепчет она. — Воспоминания, боль, это слишком много, — я попытался отобрать у неё бритву, но она оттолкнула меня. Она плакала, всхлипывая, её тело сотрясала боль. — Отдай это, сюда! Немедленно! — Не смей! Он оставил раны намного глубже, чем это чёртово лезвие! С меня хватит. Мне больно! Больно, и я устала эта прятать. Я хочу видеть свои раны, я имею на это права, — отвечает она, всхлипывая. Мне всё-таки удаётся взять его в свои руки. В этот момент я почувствовал гнев, не похожий ни на один, который я когда-либо испытывал раньше. Я делаю глубокий вдох и смотрю на свою дочь, качая головой. Да, возможно, моё решение не самое умное, но, я надеюсь, оно покажет ей, как сильно я забочусь о ней. Я выхожу из комнаты и иду на кухню, мои глаза осматривают всё помещение в поисках чего-нибудь острого. И когда я нахожу то, что ищу, а именно нож для мяса, и возвращаюсь в комнату Габриэль, крепко сжимая предмет в руке, ощущая как острый край прижимается к моей коже. И когда я вижу выражение шока на её лице, я становлюсь более уверенной в своём решение. Всё, о чём я забочусь, — это показать ей, что мы в этом вместе. Поэтому я беру острый край и демонстративно прижимаю его к своей коже, чувствуя, как холодный металл прорезает мою плоть. Сначала появляется лишь небольшая струйка крови, но вскоре когда я повторяю это движение, она становится постоянным потоком, пачкая мою рубашку и ковёр под нами. Я вижу шок и страх в глазах Габриэль. — Папа! Что ты делаешь? — она вскрикивает и тянется ко мне. — Я показываю тебе, что мне не все равно, — говорю я, мой голос едва громче шёпота. — Я показываю тебе, что твоя боль — это моя боль. Что мы в этом вместе, несмотря ни на что. И вот мы сидим там, истекая кровью и страдая, но вместе. Зная, что мы пройдём через это, несмотря ни на что. Опустив голову, я преподношу её всё ещё кровоточащую руку к своим губам и, прижимаясь ими к порезу, как будто пытаясь поцелуем прогнать боль. Вначале она ахнула от удивления, а затем расслабилась рядом. Я поцеловал ещё один порез, а затем ещё один, и так не в состоянии остановиться. Это был сокровенный и волнующий момент. Продолжая целовать её порезы, я почувствовал, как старое чувство охватило меня. Моя маленькая девочка, я ненавидел то, что ей было так больно. — Мне жаль, — прошептал я, задыхаясь от эмоций. — Мне так жаль, солнце. Я знал, что моих слов недостаточно, но это всё, что у меня было. Всё, что я мог сделать, это прижать её к себе и поцелуями прогнать боль, надеясь, что каким-то образом этого будет достаточно. —  Я люблю тебя, — сказал я, мой голос дрожал. — Я так сильно люблю тебя, и я сделаю всё, чтобы помочь тебе. На языке ощущался вкус её крови. Это был горький, металлический привкус, который наполнил мой рот. Возможно большая часть моего лица сейчас была испачкана. — Я тоже тебя люблю, — прошептала Габриэль. Я не знаю, что нашло на меня в тот момент, но я поцеловал её, прижимаясь своими губами к её губам в нежном, любящем поцелуе. Это был поцелуй, рождённый любовью и болью, гневом и защитой. Это был поцелуй, который сказал всё, чего не могли выразить слова. Всё казалось настолько нереальным, что я даже не удивился, когда она ответила мне. Когда наши губы встретились, я почувствовал связь, которая выходила за рамки всего, что я когда-либо знал. Я знал, что всегда буду рядом с ней, несмотря ни на что. Возможно, это просто был момент чистого отчаяния двух людей, пытающихся найти утешение в объятиях друг друга. И то, что наши проблемы не исчезнут от одного поцелуя, а возможно лишь увеличатся, никого не волновало, сейчас это было спасением. Когда я отстранился, я посмотрел в её глаза и увидел ту же печаль и отчаяние, которые я чувствовал. Мне не хотелось останавливаться, и я, не раздумывая, наклонился и яростно поцеловал её вновь, сжимая её волосы в руках. Это был горячий, отчаянный поцелуй, наполненный всеми эмоциями, которые я испытывал. Я хотел, чтобы она знала, как сильно я её люблю, как много я бы сделал, чтобы защитить её. Я хотел, чтобы Габриэль знала, что она не одинока, и что вместе мы пройдём через всё. Наши губы двигались вместе, наши тела прижимались друг к другу, как будто мы пытались слиться в одно целое. Я почувствовал, как её руки обвились вокруг моей шеи, прижимая к себе, и я знал, что она чувствовала то же самое, что и я. Когда мы наконец оторвались друг от друга, наши губы распухли, а дыхание стало тяжелым. Я посмотрел на Габриэль, и, как всегда, был поражен её красотой. Её длинные светлые волосы мягкими волнами ниспадали на плечи, обрамляя лицо и заставляя её большие карие глаза казаться еще больше. Её щёки были красными, а губы были искусаны и испачканы кровью. Несмотря на печаль и боль, которые она носила внутри, ей всё ещё удавалось сиять, как маяк света. Её красота была как физической, так и духовной. Я убрал прядь волос с её лица и заправил за ухо, позволив своим пальцам задержаться на нежной коже. Она закрыла глаза и ответила на моё прикосновение. Что, блять, я только что натворил?