АРЕНА

      Металл чеканного серебряного браслета уже который десяток мгновений не холодил пальцы, а матово-темные вставки знакомых камней, казалось, скользили под пальцами, как драгоценный в этих местах подтаявший лед. Сейчас Тайет был почти уверен, что при желании, наверное, смог бы без всяких посторонних инструментов нарисовать на пластине новый узор, так долго вертел он ее в руках.       Почему-то с самых юных лет сильные эмоции чаще вызывали в нем жар, а не холод. Холодел он (и то – ненадолго) от чувств непосредственных, внезапных, резких. Не длительных, как сейчас, иссушающих душу мучительной тревогой почти с самого утра.       Первый и второй сигналы гонга над священными воротами Арены уже прозвучали, однако глупое ощущение того, что все потенциальные опасности сегодняшнего дня можно сделать не случившимися, просто затянув до самого вечера процесс облачения во все-все-все, не покидало его ни на миг. Детство! Дурь! Блажь!!! Не ему – взрослому Служителю Богини, пытаться считать, что чего-то возможно избежать просто «спрятавшись под одеяло». А что поделаешь? Ведь так хочется поверить…       Дарованы же богами проклинаемые многими, но благословенные для Тайета дни периода дождей и «времени туманов», разделяющего сначала осень и зиму, а потом – зиму и весну. Целых две луны сплошных ливней плюс по пол-луны туманной мути – до и после, в которые можно не бояться. Не за себя. За эту зеленоглазо-огненноволосую бестию, совсем в другой части Храма точно так же цепляющую на себя в этот момент всевозможные «побрякушки», но – демоны всех лесов его задери! – думающую и чувствующую сейчас совсем о другом и совсем другое!!!       …При мысли о Лэйосе Тайет едва удержал себя от мысленного проклятья. Нет. Только не сейчас. Не сегодня. Не до того, как все, чему должно, уже случится, закончится, произойдет. Все подобного рода мысли – после. После… После того, как он точно будет знать, что сегодня парень остался в живых… Не будет ранен, не будет искалечен. Уйдет с песка Арены на своих ногах, а вечером, если не случится чего иного, кто знает – может быть, привычно войдет в двери его покоев и даст, наконец, своему «старшему» в который раз высказать ему в лицо все, что тот сейчас о нем думает. Точнее – пока что думать себе запрещает.       Впрочем, мысли – мыслями, а собираться надо. Не хватало еще, чтобы, выходя впервые после более чем трехлунного перерыва против кого-то из быков, мальчишка позволил себе забивать свою дурную голову сначала тщетными поисками знакомого лица среди смотрящих на него многих десятков зрителей, а потом – поисками ответов на вопрос: почему именно его-то он там и не видит. Будь сейчас лето, можно было бы попробовать смалодушничать. Но в первое выступление после окончания зимы?! Немыслимо… Если Тайет хочет убить своего «младшего», лучшей идеи ему и не найти…       Однако одеваться и собираться он все-таки будет сам. Не хватало еще, чтобы кто-то из рабов толкался у него под ногами, когда он в таком состоянии. И видел бы, что Служитель места себе не находит от тревоги. «Выпьет» же он этого кого-то, почем зря. Просто, чтобы не видел чего лишнего, да по Храму по дурости человеческой не разнес… Или хуже того – на нервах. Чтобы трясти наконец перестало, если повезет – перебив текущие эмоции хоть чем-то, равным по уровню ощущений. Хотя… Навряд ли ему свезет сейчас даже с этим. Простым «питьем» кого-то условно эмоционально-нейтрального (а хоть бы – и смертельно испугавшегося) накал внутренних его ощущений сейчас не перешибешь. А, значит, справляться с проблемой придется только через себя.       Поэтому…       Очень спокойно, очень медленно, сознательно тормозя эмоцию и мысль, Тайет положил ни в чем не повинный браслет на приоконный столик. Зачерпнул из стоящей все на том же столике расписной плошки ароматное масло, втер в кожу. Сменил тунику. С «домашней» бело-бежевой на «ритуальную» – белую с золотой тесьмой, закрепил, как надо, богато украшенный воротник-оплечье, короткой стойкой облегающий также основание шеи. Старательнейшим образом заново расчесал и перезакрепил почти короткие, темно-каштановые волосы. Намертво стянул искусно украшенным вышивкой и самоцветными камнями поясом двухсторонние ленты ритуального одеяния, аккуратно завязал узкие ремни сандалий, выбрал что-то из украшений.       Все. Вроде бы отпустило. Можно пробовать выходить. ***       Солнечные лучи яркими потоками врывались под гулкий деревянный свод квадратной тренировочной арены. Косо падали на песок и привычно били в глаза, бесчисленными искорками отражаясь в крошечных блестках слюды, то и дело попадавшейся среди обычных желто-серых песчинок, давно уже взбитых в хлам стремительными движениями той группы, что в одиночку вышла сегодня на тренировку.       Слава богам, закончились тягостные дни зимней мокряди и межсезонной туманной мглы. Над огромными зданиями Храма бушевала весна, и солнце дарило всем живущим свет и тепло. Благословляя новую жизнь, гоня прочь столь не свойственную этому месту тоску и случайные мысли о постоянной обреченности на внезапную смерть.       Очень стараясь хотя бы не бежать, Лэйос стремительно ворвался сюда из полутьмы только что пройденного длинного перехода и, как всегда, невольно остановился. Безотчетно прикрыл глаза тыльной стороной ладони, а, привыкнув, дерзко усмехнулся, не в первый раз мысленно «пересчитывая» тех, кого видел сейчас перед собой.       Вынужденная размеренность или же – и вовсе – почти полная неподвижность только что закончившегося обряда тяготили его. Затекшее за ночь тело хотело движения, опасности, риска. А тут… Целых три нормы – встань там, подойди туда, поднеси это, поставь туда то, передай жрице что-то, подари Богине вот это… И половину всего этого времени проведи, опустившись на колено и почтительно склонившись перед изображением той, кто является покровительницей алтрэн, создательницей их народа.       Пойди он на поводу у своих желаний, прямо здесь и сейчас скрутил бы что-то эдакое. Но – нет. Еще какое-то время – нельзя. Не раньше, чем члены группы услышат от него то, что должны услышать, а уж потом… потом он оторвется так, что никому мало не покажется. Даром, что времени осталось совсем не много: его заметили и стали без промедления собираться вокруг.       - Кто? - сыпались нетерпеливые вопросы. - Лэйос, кто? Кого они выпускают? Ну, скажи!       Верный традиции, сейчас он не распускал рук. Вопросы сыпались по большей части от всяческой мелкоты, «массовки», основной части группы. От переполнявшего ее перевозбуждения из-за длительного отсутствия выходов на Арену напрочь забывшей почти все, чему их учили. А вот порядок среди них наводить – дело тех, кто постарше. Кто знает толк в происходящем, и способен о нем не забывать. «Подстраховщиков», например.       Еще бы! Когда дойдет до дела, именно в их обязанность будет входить все замечать, обо всех помнить и на все происходящее достаточно быстро реагировать. Если не потянут – кого-то в группе ждет смерть. Причем, достаточно быстрая, крайне болезненная и очень-очень плохо отвратимая. Почетная – да, но не для всех вот прямо сейчас желанная настолько, чтобы с ней встречаться.       Не слишком многочисленные, чувствительные, но не опасные для здоровья подзатыльники и демонстративные пинки сыпятся на чересчур разошедшихся невежд без лишней суеты, но вполне своевременно. И на первый же раздавшийся вопрос типа: «Да ты чего!» ответ от нанесшего удар Тиссэнта последовал незамедлительно.       - Ты Саурта тут видишь? - поинтересовался он, имея в виду главу группы. - Я – нет. Так кому Лэй должен отвечать? Тебе???       - А может и мне! - дерзко вскинулся провинившийся. Лишь пол солнечных года назад перешагнувший первое совершеннолетие, он был самый старший среди основных членов группы и вынужденное зимнее «безделье» в этот раз явно сделало свое дело. Парень раскрылся. Идя на бунт, он явно пытался начать выяснять извечный вопрос всех функциональных «воинов» – а кто здесь главный?!, но получил лишь резкий и сильный тычок в плечо, от которого – единственный из всех – полетел-таки на землю. Да, практически безболезненно и на мягкий песок, однако сцена эта не укрылась от того, кто как раз в этот момент неторопливо подходил к растревожившейся группе.       Саурт Порченная Кровь. Глава. «Подстраховщик». Самый высокий и крепкий среди них всех. И самый старший.       Прямые, как нить на прялке, очень светлые серебристо-серые волосы, как всегда вне выступления стянуты в низкий хвост, часть прядей выбилась из-под завязки и тяжело трепыхалась вокруг спокойно-властного лица, с которого очень внимательно смотрели на всех присутствующих два темных, бездонно-фиолетовых провала – всегда и все замечающие глаза. Два страшных шрама: один – на боку, от бедренного сустава до нижнего ребра с давно уже потемневшим пятнышком между ним и следующим ребром, второй – чуть более аккуратный – наискось по грудине до самой ямки меж ключиц, почти уродовали его подтянутое, сильное тело. Более умело зашитая рана проходила от скулы к переносице, левую руку над локтем тоже украшал рубец. Самый старый из всех. Широкий, как клякса, плоский и гладкий, как свежая кожа, просто так и не сумевшая за годы забыть тот день, когда руки этой (на тот момент – почти детской) походя коснулся бычий рог.       Если Саурт продержится до следующих туманов и к наступлению их все еще останется жив, этот сезон станет для него последним. Заберут в помошники тренера. Если нет… что ж… слухами Арена полнится – у кого-то из младших жриц останется подрастать его дочь. «Повелевающая» между прочим… Мало никому не кажется.       - Стоп! - не хуже, чем иной Служитель, коротко приказал он, прекращая ссору. - Что здесь?       - Позже, Са… - качнул темными кудрями Тиссэнт. И в тот же миг старшие – эти двое, Лэйос и еще один «подстраховщик» – молча переглянулись. Саурт кивнул и с требовательной глухотой в голосе повторил вопрос всех остальных, но уже, как ритуал, а не из праздного любопытства:       - Кто?       - Кэрим, - спокойно ответил Лэйос, невольно вспоминая, как не далее, чем сегодня утром, над свежепроснувшимся ним флегматично нависала именно эта огромная бурая башка, эффектно разукрашенная небольшими черными отметинами на носу, темени и возле глаз.       Тяжелую задвижку-ставень длинного и узкого окна, выходящего из закрытого стойла наружу, только что открыли, и неожиданно отвлеченному от яслей животному пришлось не по душе внезапное появление яркого света там, где ранее царил лишь приятный глазу полумрак. А спящий прямо у него под ногами Лэй волновал его в тот момент не больше, чем забежавшая сюда же при случае мимохожая собака.       Впрочем, это – в стойле… На Арене все будет совсем по другому. И никакая протянутая юношей вкусная лепешка с солью и ласковое поглаживание-почесывание по морде и шее ни малейшей роли играть уже не будут… Такова судьба. Быков ведь – не выбирают…       Услышав конкретную кличку, Саурт понимающе кивнул.       - Кьер! - окликнул он не слишком эффектного внешне, светловолосого паренька, чуть ли не единственного из несовершеннолетних, кто не пытался только что стоять вокруг Лэйоса на ушах. - На прыжок сегодня не идешь. Самое большее – боковые подходы. И без соприкосновения. …Всем остальным – не забывать об осторожности. И держаться подальше от стен.       Лэйос, как старший «ведущий» их группы, не возражал. Во-первых, с Сауртом – не спорят, во-вторых – малышу Кьеранту этого бурого гиганта без посторонней помощи просто не взять. Не порвет, так разнесет по всей Арене. А то и вовсе – размажет обо что… Приняв за муху…       Впрочем, было видно, что того, к кому была обращена эта речь, такое распоряжение не обрадовало. Ведь в качестве «ведущего» группы это выступление должно было у него быть первым, и пацан так надеялся попытаться себя в нем проявить. А тут…       Но вообще-то, ценная жилка в парне есть. Стоит, молчит; не возражает, да и мокроту не разводит…       Саркастически усмехнувшись, Лэйос молча развернул его за плечо обратно к арене и подтолкнул вперед – отвлекать от горьких мыслей тяжелой работой в разминке. Не «радовать» же ему потенциального напарника мыслью о том, что вместо почти четырехрэдового в холке Кэрима им мог бы достаться храмовый коротышка – Шьесс… Тот самый белый, как снег, призрак, что при последнем их выходе на Арену за три выступления до конца сезона стоил группе ТРОИХ отличных ребят. Двое из которых погибли сразу, а третий и по сей день, сильно задыхаясь, работает где-то в районе аренных кухонь. Хромая, смотря на мир только одним глазом и даже «пить» нормально имея возможность только с помощью ножа.