АРЕНА

      Увиденная отнюдь не в первый раз в своей жизни, Арена снова и снова потрясла его своими размерами. Почти сорок рэдов в ширину и чуть менее сотни в длину; просторная, как поле, и лишенная линии горизонта, как Храм. Залитая солнцем и укрытая голубым безоблачным небом по центру, тяжеловесно скованная трибунами, стенами и узкими периметрами крыш по краям.       В отличие от всего остального виденного Тайетом сегодня храма, она имела только три цвета: почти снежно-белый – песка, светло-серый – камня, темного мореного дерева – колонн, перегородок трибун и нависающих над ними длинных балок тростниковой крыши. И – ни одного цветного пятна, кроме одежд тех не-жриц и не-Служителей, что собрались ныне приветствовать начало сезона, порадовать себя ярким, стремительным зрелищем и, может быть, получить какие-то ответы на мысленно заданные вопросы.       Самая оживленно-шебутная трибуна – напротив, с противоположного торца. Там – по обе стороны от широких Ворот Выхода занимают свои места подростки и юноши. Аренные, которым в этот раз – не выходить. Однако предстоящее действо горячит им кровь сильнее, чем всем остальным. Они не шумят, но явно подначивают друг друга, спорят, рядятся выбранными местами, почти дурачатся, и по большей части сами были бы очень не прочь поменяться текущими ролями с теми, кого никто из присутствующих сейчас не видит.       Самая сдержанно-величественная трибуна – та, на которой присутствовал сейчас Тайет. Она – для Служителей и жриц. Обычно во время подобного уровня «выходов» на ней бывает еще тише, но – сегодня особенный день. Отдавая дань не только своим (пришлым) богам, но и богам этого мира, в первый выход года, несмотря на значимость этого дня, мужчины и женщины перемешали свои ряды. А это – повод для пересудов и разговоров. Следовательно – тишины не жди. Особенно – там: несколькими рядами выше, где по традиции собрались младшие жрицы и ученицы жриц. Хотя… юных Служителей здесь – не будет. Придется девушкам обсуждать чуть больше полудюжины тех, кто годится им в старшие братья или отцы…       Длинные зоны трибун обычай отдавал всему остальному люду. Кстати, в этот день – в том числе действительно пришлым людям, не имеющим непосредственного отношения к храму, но живущим на территории подчиненного ему округа. А так – храмовым, клановым, знатным, «простолюдинам», рабам. Разделенным, конечно же, между собой, но… не настолько, чтобы совсем не соприкасаться друг с другом.       Это на трибуну аренных после второго удара гонга входить нельзя совсем никому, кроме тренеров и членов групп. Заметят пришлого, особенно – раба (даже сунувшегося туда по делу) – убьют. Примета у них такая… Чужак, пролезший, куда не надо, приводит на арену лишнюю смерть. Вот сам, мол, пусть не избежит того же…       Удобно устроившись на отчасти смягчавшей деревянный верх каменной скамьи плоской, как толстая лепешка, квадратной подушке-плетенке и облокотившись на невысокую опять же – деревянную спинку, Тайет почти незаметно оглянулся по сторонам.       Рановато пришел… На половине их трибун – почти пусто, из Служителей – лишь двое, кроме него. Но весьма немолодой уже Кэант, как всегда, мрачен и молчалив, словно туча (и зачем, собственно, ходит, если весь храм знает, что Арена всю жизнь была ему очень не по душе?), а Талнэрт занят беседой с кем-то еще. В остальном – «цветник» из нескольких старших жриц, целой россыпи – младших, кого-то из учениц на совсем уж верхних деревянных скамьях и всяческая прислуга обоих полов…       Наиболее интересное лицо молодой алтрэн увидел всего лишь одним рядом выше себя самого, но – чуть в стороне. Зато – на почти совсем пустой скамейке, что давало при случае потенциальную возможность попробовать туда пересесть.       Эта невысокая девушка с тонкими серыми бровями вразлет, насколько он знал, довольно скоро должна была покинуть ряды младших жриц и вроде как подавала большие надежды на то, чтобы сделать очень неплохую карьеру. Особенно – для уроженки не слишком влиятельного и довольно отдаленного клана откуда-то с границ.       Впрочем, для Тайета она была интересна совсем другим. Ибо именно она с некоторых пор сделала своим фаворитом главу группы Лэя и даже решилась родить от него дочь. Прекрасное дитя, невинно щеголявшее везде, где это было для нее возможно, темными вишнями огромных зелено-карих глаз, с интересом смотревших на мир из-под легких, как пух, платиново-белых волосенок. Каэр, правда, утверждала, что с возрастом волосы девочки потемнеют и, скорее всего, станут золотисто-медовыми, как у многих женщин в ее роду, но, глядя на порченую кровь отца, прочие жрицы пока не особо-то в это верили… Насколько Тайет знал, великой любви между Каэр и Сауртом не было никогда, но знал он также и то, что парня жрица чужим для себя не считала. Как не считала и игрушкой в своих руках, ибо прекрасно понимала, что «игрушкой» такой тип может быть только в руках Богини. А такое отношение к делу давало шанс на то, что рядом с ней Служитель мог бы не только заикнуться о том, что думал и чувствовал в данный момент, но в состоянии был даже помолчать об этом. И быть понят.       Проблема, правда, была в том, что в тот момент жрица уже нашла себе собеседницу – женщину постарше себя, но в силу каких-то причин так и продолжавшую оставаться в младших.       Прислушавшись, Служитель понял, что разговор у них шел о том, что с юга к землям Храма подступала неожиданно случившаяся там ранняя жара. Одно из влаголюбивых деревьев в садах – не зацвело, и случится ли в этом году сушь, нет ли – покажет как раз исход сегодняшнего Выхода. Если Богиня того пожелает и смилостивится дать ответ на вопрос.       Вмешиваться в такое?! Да еще разбить при этом разговор двух жриц…       Нет.       В этот раз придется, похоже, ждать наступающего рока молча. И надеяться на то, что не пострадает ни кто-либо из аренных, ни Храм. ***       Выходной коридор. Широкий, как, говорят, не всякая улица в человеческом городе вне Храма. Низкий. Настолько, что подними кто из взрослых ребят руку, и открытая ладонь легко коснется деревянных плах потолка. Приятная глазу полутьма… Разрежаемая лишь надежно укрытыми от яркого света окнами-волокушами, изредка расположенными под самым потолком. Меж ними – простые, ничем не украшенные парные рога.       Кое-кто из ребят помладше время от времени пытался дотронуться до них рукой, прося удачи. Старшие такого не делали.       Не то, чтобы перестали верить, просто… с момента попадания на земли Арены они – в руках богов. Как те решат, так и будет. Но младшим в душе порой – слишком страшно. И так хочется верить в то, что – попроси, и тебе попрошенное дадут. Может быть…       Совершеннолетие требовало относиться к року спокойно. Сунься кто-то даже в шутку «поиграть в мелюзгу» – засмеют!       Вон и Тэрон – тот, кто получил сегодня от Тиссэнта сильней, чем остальные – вроде и дернул по привычке рукой, да сдержался. Можно было – в прошлый раз. Сейчас – уже нет. Вырос.       Или права в группе качать, или просить чего, как ребенок.       Молодец. Сообразил. Знает, что настоящие члены верхушки группы бесшумно касаются босыми ступнями прохладного камня пола в нескольких шагах за его спиной, и ни одно движение кого-то из младших их взгляд уже не упустит. Да и короткие шепотки в группке перед собой они тоже слышат все…       …Возле залитого солнцем расширения коридора младшие привычно остановились. Потолок здесь внезапно уходил на треть высоты вверх, а справа – невидимая за углом – возвышалась на невысоком ступенчатом пьедестале статуя Спутника. Подобная той, которую видел совсем недавно Тайет, но только гораздо больше.       Всё.       Это место служило границей. То, что находилось ЗА ней, миру принадлежало уже не вполне. Там начиналась власть Чащи – самого сердца огромного невидимого Леса. Места, где находились жилища богов…       Даже тренер, в некотором отдалении завершавший «процессию», в тот момент, когда «массовка» остановилась, молча кивнул головой и ушел. Его место отныне – на зрительской трибуне, вместе со всеми теми, кто сегодня на Арену не выйдет.       - Сядьте и ждите, - привычно распорядился Саурт, а сам в сопровождении старших отошел чуть в сторону. Назад по коридору. Чтобы их последнего разговора перед Выходом не слышал уже никто. Незачем…       - Ну, - произнес он через пару мгновений. - Что случилось? На тренировке.       - Стержень ему не туда, куда надо, вошел, - мрачно вставил Тис. - Дурить начинает. Едва главой массовки стал, а метит – явно выше…       - «Старшего» он своего забыть не может, - опустил голову напарник Лэйоса. - Поосторожней бы с ним…       - Полагаешь – одумается? - Тиссэнт явно крайне скептически относился к этой идее.       - Не знаю. Может, и нет. Но смотреть лучше в оба. Особенно – тебе Са и тебе Тис.       Подвижное лицо последнего на мгновение дернулось в почти незаметной ухмылке. Едва промелькнувшей в правом уголке губ, и тут же исчезнувшей неведомо куда. Сочувственной, презрительной, злой – не сразу и разберешь…       Спокойные, как камень, черты главы группы не изменились. Только очень живые, внимательные глаза несуетливо двигались, надолго останавливаясь то на одном лице, то на другом. Он просто слушал. Получал от других то, что нужно. И чуть позже обязан будет принять решение. С которым спорить не позволит себе никто.       Нет, не стоило, конечно, второму из «ведущих» группы поминать прошлый их Выход. Да еще – прямо сейчас: за три десятка шагов до предстоящего.       Тэрон ведь тогда действительно потерял того, кто ему дорог. А виноваты ли в том были только что названные – никто толком не разберет. Группа знала, что нет. Глава «массовки», как считали, полагал иначе… Сам-то лишь чудом выжил тогда… Шьесс буквально над ним остановил в тот раз последний свой разбег. А почему – никто не знает.       Как на стену какую натолкнулся. Встал, как вкопанный, мотнул хвостом туда-сюда, чесанул рогом встрепанное плечо, а потом просто развернулся и ушел. Даже не опуская головы от усталости, хотя обычно его загонять требовалось до полного изнеможения.       - Ты что скажешь? - в упор взглянув на Лэйоса, задал Порченый свой последний вопрос.       - Смотреть надо, - буркнул тот. Он понимал боль мальчишки, но не склонен был, его жалеть. - Выправится – его счастье. Выкинет что – расклад станет очевиден…       Теперь высказались все. Саурт молча прикрыл глаза и довольно заметно склонил голову. Он всегда так делал, когда думал. Особенно, если думал всерьез.       Сейчас практически ничто в его облике не напоминало того обманчиво-простого парня, что утром присутствовал на тренировке. Высокий хвост, эффектные пряди длинных височных кос, перевитые украшенной тонкими и длинными серебряными листьями золотой нитью и скрепленные ею же где-то чуть выше лопаток. Связанный с ними изящный головной обруч, за который у людей можно было купить не то что пару-тройку деревень – процветающий трактир с постоялым двором где-то в столице. Широкое оплечье тяжело опускалось на грудь, фиксируясь тонкими цепочками, уходящими подмышки, в память о том, что когда-то – давно – он был одним из «ведущих». Роскошные браслеты на руках. Не только надлокотники – даже высокие створы рабских. Краски – почти минимум. Зато наложена она с большим знанием дела…       За Служителя во время праздничного обряда впору принять!       Да вот только именно Служителем-то Порченный и не был.       - Хорошо, - произнес он наконец. - Шанс выжить я ему дам. Если не удержится, вы знаете, что делать.       Остальные кивнули и разошлись. Пора было поднимать с пола усевшуюся вдоль стен малышню и пересекать Черту.       Первым – глава «массовки», на пару биений сердца позже – гурьбой – его подопечные. Добрую половину которых едва ли не зримо колотило от возбуждения и страха. Да, первый Выход – предел мечтаний многих и многих, но – жутко же!!!       Плохой признак.       У «подстраховщиков» будет совсем немного времени для того, чтобы успеть их успокоить и еще раз хоть как-то подбодрить.       К счастью, Кэрим не Шьесс… Выйдя с Арены живыми в первый раз, при следующем Выходе новички будут бояться уже меньше. Гибнут в «массовке» обычно чуть позже. Когда становятся слишком самоуверенны. В первый день – редко. Если только ноги вдруг напрочь прирастут к полу при виде несущейся на тебя огромной рогатой горы.       …Небольшая лепешка, лежавшая до того меж двух расписных сосудов у подножия нижней ступени, разломлена и поднесена. Первая из Священных Просьб – высказана. Здесь – последнее место, где они могут о чем-то просить. Сначала в угоду ритуалу, потом, если желание будет, для себя. Глава «массовки» обычно склоняется перед Спутником ради дарования группе силы и выносливости, но при взгляде на сильно напряженную спину опустившегося на одно колено Тэрона не у одного из его старших спутников мелькнула мысль о том, что никто из них не знает, было ли им произнесено что-то еще.       Ведь у этих ступеней нельзя молить только об одном – о жизни для кого-то из участников группы. О смерти – своей или чужой – можно. Хотя даже Саурт Порченая кровь не был уверен, что хоть раз в жизни присутствовал при такого рода молитвах…       «Подстраховщики», сунувшиеся к алтарным ступеням вдвоем, совершенно синхронно запустили свободные от упора в пол руки в плетеные плошки и сыпанули к ногам покровителя аренных по горсти песка. Их просьба – о верности и твердой руке. Тоже – совершенно не лишняя в том, что им сейчас предстояло.       Едва только к Черте подошел Лэй, его руку чуть пониже локтя встревожено обхватили небольшие, но сильные пальцы. Кьерант. Не то, чтобы боится, скорее волнуется. Ибо там, через полтора шага от того места, где он сейчас стоял, иного шанса выказать свое состояние у него не будет. Так не ругать же его!       Лэйос молча хлопнул мальчишку ладонью по плечу, на мгновение прижал лбом к своему надлокотному браслету и, высвободившись, решительно шагнул в алтарную зону коридора. С радостью отмечая краем глаза, что оба его спутника без труда перешагнули Черту почти с той же внутренней уверенностью, что и он сам.       Он не дарил Спутнику ничего. Все ЕГО дары уже были принесены еще утром. Богине…       А вот просить – просил. Об удаче…       Зная, что через несколько мгновений глава группы последним займет здесь место его самого. И, слив из пары трехносых кувшинчиков в широкую чашу собранную утром жертвенную кровь, переставит ее на самую широкую – вторую ступень, а затем назовет каждого из группы по именам, посвятив их богам, и до конца Выхода отрезав их судьбы от всего того, что они только что оставили за своей спиной.