Впуская, вернись

Какое-то время Дилюк просто молчит. Як — ах да, отныне Пушок — мирно несет их сквозь песчаные дюны. Ветер шаловливо вьется по ним, будто пытаясь свернуть в сахарные трубочки. — Мы идем куда, — вежливо и не очень вопросительно произносит он спустя время, когда тонкие пальцы выразительно пару раз проходятся во взмахе около его носа. Кэйа осуществляет долгий тяжелый вдох, будто пытаясь напитаться раскаленным воздухом. — Это довольно опасно. Я не спорю. Но это единственная идея, которая пришла мне в голову, когда план с Девантаки провалился. Постараюсь воспользоваться своим… опытом. И провести нас с минимальными рисками. Но просто… Просто действительно не будет. — Ты ходил там? — Да, и предпочел бы никогда не повторять этот увлекательный опыт, но что поделать. Дилюк краем глаза видит, как тот отрешенно прикусывает губу. А что тут скажешь. У Кэйи хотя бы план родился. Вот у тебя, Рагнвиндр, есть какой-то запасной? — Почему скрывал, куда идем? — наконец из зыбкой пустоты в черепной коробке рождается вопрос. — Боялся, — жмет плечами Кэйа с выражением полной неопределенности на лице — Чего? — Того, что струшу. Твоей реакции на мою родину. Да всего, на самом деле, — он досадливо поправляет складки ткани на лице. — И как я должен был, скажи, среагировать на твою родину? — Дилюк выразительно поднимает бровь. — Пылко? — Пылко я реагирую, когда вижу тебя без одежды. На Орден Бездны, Тура или того ублюдка я реагирую скорее… испепеляюще? — То есть градус будет больше? Ревную! Они смеются, но смех этот — нервный и истощенный, как и они сами. И после него их окутывает тишина, и Дилюк молча правит движением их мехового транспорта. Кэйа сначала просто меланхолично глядит куда-то вдаль, потом ощутимо начинает поклевывать носом. Песок звенит вокруг, отражая горячие лучи. Мысли застывают, будто в вязком сиропе. Да и эмоции не живей. Ну Бездна и Бездна, с другой стороны, отрешенно думается Дилюку. Мы уже прошли полмира, сразились с монструозным автоматоном, много раз чуть не погибли. Какая разница. Даже подробности выспрашивать не хочется. Только под веками — призрачная картинка медленно бредущего худого мальчика с повязкой на глазу, над его головой — камни и камни, и еще камни, не добраться до неба. А ведь как-то добрался. Голова пустеет, и Дилюк с трудом промаргивается, сморенный недосыпом, жарой и ощущением странного смирения с миром, сверяется с картой, аккуратно подпирая плечом явно дремлющего Кэйю. Сегодня им вряд ли удастся пройти много. Дай ветра, преодолеют хоть половину пути до оазиса. Расстеленный меж скалами оживленный торговый путь — не для них, они петляют, будто крошечные муравьишки, заплутавшие в меловой крошке, чтобы меньше попадаться на глаза кому бы то ни было. Хорошо хоть Пушок исправно двигается даже по бесконечным подъемам и спускам, лишь хрипло дыша и изредка сердито взмахивая хвостом. Дилюк присаживается на самый край сиденья, чтобы тот больно впивался в бедра. Так немного проще сохранять себя в сознании. Хоть Кэйа поспит. Невелика радость сразу после яда продолжать путь. А остановок и безопасности не предвидится. Горькие мысли вытесняются раскаленным шаром отупения от однообразной картинки, качки и опять же смирения. Кэйа то просыпается, то задремывает снова. Пару раз порывается взять повод, получает по рукам, сердито ворчит в ответ — но не настаивает, а снова застывает, то глядя в никуда, то смыкая веки и слабеюще примыкая к плечу Дилюка. В моменты бодрствования выпускает вокруг них немного крио-энергии, и воздух хоть немного становится похож на воздух, а не на жгучий пар, и подбрасывает элементального льда во флягу, чтобы тихонько таял. Приятные бонусы путешествий с крио-носителем, думает Дилюк, потягивая живительную растаявшую влагу с мелкими хрустящими кристалликами. Кожа вся просолена, будто Дилюк только что из моря, и неприятно хрустит песком, когда облизываешь губы или пьешь. Коротко мелькает мысль о купании в озере подле винокурни, но и ее сметает горстями песка. Пару раз на совсем крутых подъемах они спешиваются, чтобы аккуратно перевести Пушка через коварные осыпающиеся хребты. Во время одного такого перехода Дилюк, отвлекшись на то, чтобы их ездовое животное не переломало ноги, не сразу реагирует на металлический стрекот. Когда он спохватывается, Кэйа уже безошибочно кидает ледяной шип прямиком в глаз восставшего из пыли, точно кобра, часового руин. Тот искрит, шипит, и Дилюк, запоздало пришибленный чувством опасности, легко рассекает его пополам огненным клинком. Кэйа ехидно хлопает в ладоши, но его побледневшие губы заставляют Рагнвиндра тут же подоспеть и усадить спутника на ближайший валун. — В порядке? — Нет, умираю от сердечного приступа после одной льдинки, — язвит тот, впрочем, тут же откидываясь спиной на скалу и устало присасываясь к фляге, явно выигрывая себе немного времени. — Сколько мы прошли? Дилюк молча раскатывает рядом карту и тыкает пальцем. А пока Кэйа смотрит, отбирает драгоценную воду себе и жадно глотает почти нерастаявший лед. Холод изнутри приятно пробивает до костей, заставляя потеть еще сильней. — Так мало, — Кэйа кривится, но лезет в мешок с припасами. — Мини-обед, раз уж встали. А чем мы вообще будем кормить Пушка? — У нас нет для него припасов, — невесело признается Дилюк. — Он иногда щиплет что-то по дороге, но не знаю, сколько пустынные яки так могут. Пушок, будто подтверждая их слова, укоризненно косит круглым блестящим глазом, пожевывая малоприятную на вид сухую ветку. — И кого винить, если у нас не было времени на сборы и подумать. Предлагаю Тура, как тебе мысль? — Принято. Они без энтузиазма жуют вяленое мясо и фрукты — пекло отбивает весь аппетит, а Кэйа всё еще ест очень аккуратно, крошечными укусами, и то и дело непроизвольно ощупывая живот. Внизу под ними рывками скользят кружочки перекати-поле, по склону ниже мелькает хвостом песчаная лисичка. В небе раздается короткий крик неизвестной Дилюку птицы — и смолкает. Некстати в голове всплывает сегодняшний короткий яркий сон. — Мне снилось, что у нас с тобой свидание, — говорит Дилюк зачем-то вслух. Кэйа медленно поднимает голову, останавливаясь на нем взглядом. — И как это было? — Мы были на реке подле дома. Сидели на пледе. Болтали. И не только, — торопливо уточняет Рагнвиндр, ощущая, как к щекам приливает новая порция жара, будто ему мало пекла пустыни. Кэйа щурится, усмехается уголком рта — на свет выходит прирожденное лукавство, игривое и вольное. — Теперь ясно, почему ты проснулся в таком приподнятом настроении. И какие же свидания тебе нравятся? Что бы ты делал, если бы мы сейчас были дома, и впереди был бы целый день для нас двоих? Дилюк задумывается, совершенно варварски облизывая пальцы рук, солоноватые от жестких мясных волокон. — Буду банальным, но… утес Звездолова. Вечером смотреть на закат и восходящие звезды. Есть спелый виноград. — Я бы кормил тебя с рук, — внезапная отчетливая сладкая нежность в голосе Альбериха режет по нерву, заставляя взрываться искрами внутри. — Я бы изо рта в рот. — Переплюнул, — довольное лицо Кэйи заставляет и Дилюка улыбнуться невольно. — Я бы хотел накрыть красивую скатерть, всё расставить. Сделать маленький праздник. Тебе пошел бы венок из ветряных астр, под твои волосы самое то. Скучаю по их огню, — он склоняется вперед и наматывает каштановую прядь на палец с выражением досады. — Еще одно проклятье Туру. — Тоже засчитано, — соглашается Дилюк, подаваясь к ласковым рукам, и Кэйа прохладными пальцами вплетается в пряди, нежно шебуршит, массирует кожу головы. От него тянет холодом, и это просто блаженство. Глаза закрываются сами, будто если хорошенько не зажмуриться — удовольствие утечет прочь, словно если он не сосредоточится полностью на этом ощущении — не простит себя. Кэйа сползает ниже, к шее. Мышцы и кожа просто поют под его прикосновениями. — Что еще бы хотел? — еле слышный шепот. — После этого либо заночевать прямо там, вместе, в обнимку… Либо на планере долететь до винокурни. Обнять тебя, внести в нашу спальню, — дает Дилюк развиться своим желаниям. — С приятно закрытыми наглухо плотными шторами? — смешливо уточняет Кэйа. — Разумеется, раз именно такие любит мой светобоязный павлин. — Я бы принял вместе ванну, мы ведь наверняка грязные после хождений по природе, — мечтательно вздыхает Альберих. — С тебя массаж, ты так волшебно его делаешь. С меня — обертывание тебя во всякие приятные субстанции. — В тебя, что ли? Веселый смешок. — Может! Но есть варианты полезней. Красные иназумские водоросли смягчают боль в старых шрамах, — Кэйа красноречиво постукивает пальцами по ключице, где находится один из них, — прогретые солевые мешочки успокаивают суставы… … масло питает кожу и дарит приятный запах. И приятные прикосновения. — И в идеальном свидании я могу подарить приятные прикосновения тебе тоже. Пальцы Кэйи спотыкаются на седьмом позвонке, а потом он вдруг резко прижимает Дилюка к себе и чуть слышно касается холодными губами века. Сердце Дилюка сокращается в груди. — Всё обязательно будет. Обещаю, что справлюсь ради тебя. А теперь давай выдвигаться. *** Когда они останавливаются на ночевку, воздух наконец начинает немного терять жар. Их укрытие, небольшая пещера в верхушках скалах, приветливо тениста и высока, позволяет путникам обозреть их завтрашний путь — и оранжевое марево заката, похожее на перья уток-огарей. — Небо, надо признать, здесь фантастическое, — замечает Кэйа, сердито оттесняя плечом Дилюка от их котелка. — И я предлагаю тебе на него посмотреть. Правил весь день, пока я дрых. Отдохни. Я всё сделаю. — Надо найти еды Пушку, — качает головой Дилюк, отрицательно мотая головой и с легким отвращением отлепляя от виска приставшую прядь. — Проверю в глубине пещеры, там вроде был небольшой ход и что-то журчало. — Неуемная душа, — бурчит Кэйа, но жалостливо косится на примостившегося в теньке яка и более не спорит. Дилюк с порядочным облегчением стаскивает с себя большую часть влажной от пота одежды, прохладные потоки воздуха из глубины каменного проема освежают голый торс. Облегчение. Он перевязывает волосы в более плотный пучок и отправляется на поиски. Пещера завершается тупиком довольно быстро — может, оно и к лучшему, не придется переживать за еще один способ, которым к ним кто-то подберется — но дарит очередную порцию прохлады, а еще влажную дальнюю стенку, покрытую вьющимися темно-зелеными ростками. Дилюк не знает, что это за вид, и остается лишь надеяться, что эта шутка не ядовита ни для его рук, ни для желудка яков. Чтобы собрать находку, ему приходится неудобно перегнуться через крупный валун и наклониться — предполагаемого корма для яка больше всего внизу, а тупик явно является не чем иным, как старым завалом, полным обломков рухнувшего потолка. — Так и просишься на грех, — тихо отмечает голос сзади, заставив вздрогнуть от неожиданности. Дилюк фыркает, вытягивая руку сильней и ощущая неприятное нытье в пояснице: — Или на мазь для спины. Лучше бы помог, мне до твоей гибкости далеко. Шаги сзади становятся ближе, и к бедрам сзади прижимается что-то тяжелое и теплое. — Помочь? И чем я могу помочь, пока ты тут, влажный от пота и полуголый, стоишь задницей ко мне? — сладкий шепот накрывает колкой волной. Пальцы морозной волной бегут по позвоночнику. Дилюк еще сопротивляется: усталость, сонливость и поясница протестуют даже против настолько приятной компании. Но все эти мелочи, что так глубоко в него проросли — нотки голоса, запах, манера прикосновений — набегают на него волной, запуская в кровь особую химию. — Явно не твоими пошлыми разговорчиками, — он искренне пытается выпрямиться или хоть обернуться, но Кэйа всем весом — ну ладно, верхней половиной веса — тут же укладывается ему на спину. Между прочим, судя по мягкому трению, от которого сладко сводит в паху, на Альберихе уже тоже нет рубашки. Нахал. — Тебе нравятся мои пошлые разговорчики, — Кэйин язык, как обычно, творит противозаконное — нежно раз за разом обводит раковину уха, заставляя безвольно обмякать под собой. Дилюк упрямо ворчит, угрожающе, как он надеется — и позорнейше скатывается в глухой стон: прохладная рука прокатывается по его боку и животу, ловко подныривая под пояс брюк. В животе крепнет сладкая пульсация, пальцы на ногах поджимаются. — Кэйа, хиличурлы тебя дери. Тот молча и сладко выцеловывает шею, откинув чуть выбившиеся волосы Дилюка на противоположное плечо. Белый флаг поражения, белые вспышки под плотно зажмуренными веками. Уже знакомая до мозолин рука смыкается на разгоряченном, твердеющем члене, дразняще медленно обводит головку ногтем, чуть давит. Плавно двигается, заставляя тихо поскуливать в такт и елозить щекой по валуну. Дилюк невольно вцепляется обеими руками в каменистое крошево края, в упрямые ростки пещерных трав. Он представляет, как выглядит, уложенный животом на плоскую поверхность, с пошло отведенной задницей и расставленными ногами, и вспыхивает. — Обожаю твою спину… — еле слышно выдыхает ему Кэйа прохладой в затылок, тут же заверяя свои слова, плавкий поцелуй — восковой печатью на кожу меж лопаток. — Расслабься. Дилюк с длинным, хриплым выдохом и впрямь вытягивается на своем жестком лежбище. Серебристый голос вытягивает из него всю волю сизым дымом. Крепость давно сдалась, но жестокому захватчику всё мало. Развязанные штаны соскальзывают вниз, а Кэйа, не прекращая плавные поступательные движения руки по окончательно затвердевшему, напряженному члену, сперва мажет что-то вязкое на эту руку — и тут же ускоряет движения, вызывая снопы, зигзаги искр по нервам, ломает голос в жалком хрипе. Вторая рука, тоже чуть влажная, любовно оглаживает то одну ягодицу, то другую — на пару секунд Дилюк вдруг до боли желает шлепка по коже, и пояростней, хоть чуть-чуть поймать контраста с томящей негой от ласкаемого члена — чуть смещается… Между. Второй ход в и так полуразрушенную крепость, какая расточительность сил. Дилюк старается дышать глубже, спокойнее, удовольствие плещется по поверхности кожи. Его накрывает окончательно, обострившиеся чувства сетью ловят детали — и привычный мятный аромат от смуглой кожи, и соленый привкус… — Я потный, — отчаянно выдыхает он, беспокойно качнувшись — и его тут же еще сильней прижимают бедрами и корпусом к камням. Это рождает… точно приятное, но очень странное ощущение. Будто его не отпустят. Будто ему не надо принимать решений. Принимать надо только… Дилюк яростно прикусывает губу, пытаясь себя отрезвить. — Это страшно только тогда, когда второй партнер благоухает розами. Я — нет, — веско сообщает Кэйа. Его кисть на члене чуть замедляется, большой палец то придавливает основание, то поигрывает тонкой кожей. А второй рукой он уже безжалостно давит на анус, заставляя лихорадочно дрожать. — Расслабься, — снова просит он, Дилюк делает несколько глубоких вдохов и искренне пытается, хотя бедра почему-то ужасно хочется сжать. Вокруг Кэйи, да, и потесней. — Это вазелин, — узнает он вдруг запах и почти смеется, сдавленно и быстро перебившись на тихий вскрик — внутри оказывается палец. — Я же говорил, он годится для розжига, — Кэйа притормаживает, дает привыкнуть, вяжет шею ожерельями укусов и росчерков языка. — Одного очень горячего огонечка. Дилюк, превозмогая ощущение плавленных, налитых тяжестью мышц, сердито шлепает Кэйю по бедру, вытянув руку назад, и тот еле слышно смеется. Покачивается, потираясь своим пахом о влажную от смазки кожу. Дрожь растекается по спине широкими кругами, активностью натланских вулканов, когда пальцы в заднице Дилюка множатся на два, двигаются, так приятно давя на стенки. Лихорадочный вздох на каждом толчке, бездново точно совпадающем с ускоряющейся рукой на члене. — Мгхм..… — Дилюк искусывает губы, но его голос громче внутренних барьеров и удовольствие больше него самого. — Мхххм…. Еще… — Сладкий мой, — у Кэйи тоже сбился голос, он говорит это завороженно, как человек под гипнозом, как эхо отражаясь от кокона тишины. — Ты… — он на эмоциях прикусывает загривок, вынуждая забиться в громком стоне. — Ты мой… Аккуратней… — Кэйа… тебя… мне… сними, блять, штаны…! — почти рычит Дилюк, забывая обо всём. Селестии на кол все ограничения. Он хочет, чтобы Кэйа был в нем, был не пальцами, был целиком, так хочет, что готов скулить. Альберих не отвечает, лишь хрипло, тяжело дышит ему в плечо. На секунду перестает ласкать член — от этого хочется яростно завыть и сгрызть ебаного засранца — но тут же разум озаряет вспышка понимания. Кэйа действительно раздевается. Кисть возвращается, движется яростней, Дилюк выстанывает что-то безобразно ругательное на чистых эмоциях — Кэйа прижимается к его бедрам своими, нежная кожа на внутренней поверхности ощущает теплый, твердый орган, но внутри всё еще пальцы. Дилюк матерится, резко выгибается в спине в нетерпении, пытаясь вбиться своим тазом, подмахнуть — и подушечки Кэйи проваливаются куда-то глубже, чиркают по чему-то упругому так, что тело тут же обдает крутым кипятком оргазма, и мышцы сладко выкручиваются, и он беспомощно вскрикивает, вытянувшись всем телом, а затем опадает обратно, тяжело дыша и пытаясь собрать свое размазанное до звезд и искр тело воедино хотя бы в сознании. Кэйа перегибается через него, опираясь на освободившуюся руку — внутри Рагнвиндра что-то сладко умирает, когда он видит белесые пятна жидкости на ладони — и порывисто, хаотично целует в губы, тут же роняя в них свой драгоценный мелодичный стон. Выпрямляется. Далеко собрался, думает четвертью функционирующих извилин Дилюк, сползая на колени на пол, как шланг с изгороди, едва ли хоть каплю изящней, и оказываясь у двух стройных смуглых ног, дыша прямиком в острую тазовую косточку. Задирает голову, облизываясь, обвивая руками под коленями. Не отпущу. Не в этот раз. Был бы ты против, давно выписал мне профилактический под дых и в переносицу. Кэйа, красивый до дрожи, раскрасневшийся, упирается одной рукой в стену, второй зажимая себе рот. Глаз пьяно полуприкрыт. Губы дрожат. — Я сейчас исцелую тебя, — сообщает Дилюк подрагивающим, глухим голосом, тут же начиная исполнять угрозу — Кэйа сдавленно ахает, и слышно, как из-под его ногтей сыплются крошки породы, разрушенные лихорадочным сжатием. — И вылижу. Дай мне это сделать. Дай. На каждое предложение — по тонкому ключу, может, даже отмычке, по нежному, бережному поцелую — в тонкий шрам на квадре, под коленную чашечку, в манящую мякоть середины бедра изнутри. Кэйа, дрожа всем телом, еле слышно всхлипывает в ладонь, царапает ногтями стену — и дает. Не сбегает. Не скалится в защите, не наносит удара, не выпускает жара. Мой хороший. Дорогой мой, нефрит мой полуночный, тьма моя соленая и морская, ненаглядная. Абрикосово-мягкая кожа так и выстилается под язык, под губы, Дилюк, опьяненный немного, трется щекой о колено, точно пес, стремится выше. К горячим паховым венам, к плоскому паху с тонкой дорожкой волос. Кэйа вцепляется ему обеими руками в плечи, переходя на тихие, непрерывные стоны единой трелью подстреленной птицы, и Дилюк уж не дурак — знает, что это значит. Он толком все же не успевает — пару раз мимоходом соскальзывает длинными движениями мягкого языка с солоноватых волосков на горячий, пульсирующий член, целует куда-то в основание, находя вкусную жилку, вжимается носом, с наслаждением вдыхая мускусный запах — и Кэйа почти беззвучно содрогается, отдавая себя. Дилюк успевает поймать несколько капель на язык, широко открыв рот, задыхаясь от восторга. Сердце колотится птичьим стрекотом. Кэйа тут же обессиленно оседает вниз, падает носом в шею Дилюку, зарываясь, плотно обхватывая руками и лихорадочно дыша. Дрожь колотит его так сильно, что он вот-вот лбом отобьет Рагнвиндру ключицу. — Тише-тише, — баюкает его в руках Дилюк, давая устроиться в своих руках. — Тише. Всё хорошо. Всё хорошо. — Да… — Кэйа вскидывает голову с улыбкой, в месиве спутанных мокрых волос пронзительный блеск индигового обсидиана острой, гигантской звезды. — Хорошо?… Мне было так хорошо… Его слабый голос полон странных, больных интонаций — будто он это «хорошо» то ли не заслужил, то ли не верит в него, то ли не понимает, как такое могло наконец произойти — сжимает в горле Дилюка плотный соленый ком, и он лихорадочно делает два глубоких вдоха и обхватывает влажную, уже почти потерявшую румянец смуглую скулу пальцами. Бережно, как ракушку. — Не думай ни о чем, — просит он, и Кэйа устало жмется к его руке щекой, потираясь и пытаясь отдышаться. — Ты… это было так же хорошо и для меня тоже, — корявые слова цепляются острыми краями за губы, мешают. Ну почему же он так плох в них? Это просто несправедливо. — Накормил ужином, выходит? — глупо добавляет он. Альберих пару раз моргает своими длинными ресницами и срывается в полуистерический хохот: — Порция… маловата… — Буду иногда приходить за добавкой, — Дилюк тянет Кэйю к себе, надеясь, что тот сможет снова полежать на его плече и немного прийти в себя. Он так и поступает, плотно сворачиваясь в настоящий клубок и закрыв глаз. — Вот такой готовки… сколько угодно. *** Будят Дилюка, как ни странно, посреди ночи — и не только холодное прикосновение Кэйи, но и громкие звуки ударов крыльев о воздух. — Тебя тут ищут, — подтверждает Кэйа, отчаянно зевая. В почти кромешной тьме едва ли можно что-то различить, и Дилюк поджигает на пальцах огонек. Крупная птица с яркими перьями — явно сумерская — совершает несколько прыжков по полу, цокая когтями на каждом и издавая нетерпеливый клекот. Рагнвиндр осторожно оглаживает роскошный загривок, отвязывает от лапки письмо со знакомым символом Организации и разворачивает, подсвечивая себе, чтобы хоть что-то увидеть. — Почему они снова тебе пишут? — Кэйа, почти незримый в полутьме, немного придвигается ближе. Голос — спокойный… слишком спокойный. Чересчур спокойный. — Задал им еще несколько вопросов, — туманно отзывается Дилюк, скользя взглядом по темным строчкам. Сердце почему-то бьется часто-часто, а буквы не желают складываться в слова. Усилие. Соберись. Ответы на вопросы ничего не дают, но на обороте листа есть приписка. Короткая, несколько строк. Дилюк перечитывает её раз, второй. — Напротив Двух лотосов была еще одна гостиница. Сейчас ее уже не существует, но… Она… горела в тот год. В апреле, — с трудом размыкает губы он, не решаясь поднять голову и тем более повернуться. — Они… одалживали мебель у заведений вокруг, и в том числе у Двух лотосов. Глубокая, гулкая тишина — никакого ответа. Лист немного подрагивает в пальцах. — На входе стоит яблоня. И там бывают Фатуи. Дилюк снова замолкает. В теле ощущение, будто он весь залит свинцом. С ног до головы. — Мой информатор не помнит название. Оно было как-то связано с ночью… Вряд ли я смогу узнать точно. Прости… — Дилюк виновато жмурится. Хорош мститель, даже место событий определить не может. — Если бы… — …ние. Голос звучит так тихо, что он не сразу понимает произнесенное. — Что? — Дилюк всё же поднимает голову, и руку с огоньком тоже поднимает. Кэйа сидит к нему боком, глядя в стену. — Полнолуние. Она называлась Полнолуние. Они в пустыне, но внутри расцветают морозные цветы. А свинец идет иглами. Кэйа молча встает, начинает копаться в сумке. Выныривает уже с пачкой в руке. Подходит и протягивает руку. — Пошли. — Куда? — Дилюк хватается за ладонь, позволяя сдернуть себя с места. Еще до ответа. Потому что… а что ему этот ответ. — Посмотрим на звезды. Мы посередине гребаного ничего. Разве тебе не хочется посмотреть на небо, которое его укрывает? Они выходят, утопая ногами в перекатах песка, лезут повыше. Кэйа падает на спину, раскидывает ноги. Просительно тянет Дилюку сигарету. Тот поджигает ее щелчком пальцев. Ложится рядом, и их пальцы переплетаются. Слышно, как Альберих выдыхает воздух, струйка дыма уходит вверх, проплывая над их головами. Звезды над ними блестят, как крохотные слезинки на ткани времени. — Я подумал и решил, что я теперь буду относиться к произошедшему иначе, — заявляет Кэйа, поворачивая голову набок, к Дилюку, и мягко улыбаясь. — Разве мы не выбираем, кем быть? Я вот хочу быть человеком, которого категорически. Не колышет. Ни одно. Чертово. Событие. До воссоединения с тобой. Понимаешь? Дилюк молча изучает знакомый прищур глаза, эту мягкую линию губ, тень от челки, падающую на лоб. Холод и свинец внутри упрямо сопротивляются происходящему. — Не волнуйся. Сам говорил, что я смогу. Вот я и смогу, — смуглые пальцы нежно поглаживают щеку, заставляя моргать и подрагивать от круговерти чувств в грудной клетке. — По лицу вижу, что ты пытаешься загнаться. Не надо. Я не буду отговаривать тебя от поисков, не волнуйся. Просто решил поделиться мыслями. Или ты считаешь, — он прижимает пальцы к губам в мнимой задумчивости, — что я могу делиться таким только в церкви всемогущего нашего Барбатоса? Сестра Розария, внемлите мне, ибо я согрешил! — Не валяй дурака, — Дилюк сердито щиплет того за щеку, и Кэйа ойкает, хихикая. — Я… только рад, когда ты говоришь о себе и своих мыслях. — Тогда сделай милость и порадуй меня в ответ — УБЕРИ ЭТУ КИСЛЮЧУЮ МИНУ С ТВОЕГО ЛИЦА, — Кэйа категорически проводит ребром ладони по горлу. — Тобой сейчас можно не то что чай лимонить — ржавчину с металла сводить! — Нет такого слова — «лимонить», — ворчит Дилюк. Кэйин несерьезный настрой едва ли до конца искренен, но всё равно потихоньку впитывается через кожу, заставляя тяжесть испаряться тающим дымком. — Есть, я только что придумал. — Ты, помнится, хотел смотреть на звезды. А пока только болтаешь. — Кто запрещает делать это одновременно? Я смотрю. Вот та очень похожа на тебя. Хмурая такая звездочка. Немного слишком ответственная, ага? — Кэйа. Обещаю тебе не строить мины, только пожалуйста, завязывай заговаривать мне зубы, ради всех Семерых. — По рукам, пирожочек. Он смолкает, докуривает сигарету с неспешной, небрежной грацией, достает еще одну. Дилюк поджигает ее уже без просьбы. — Не смотри так на меня, — тихо заговаривает Кэйа, делая затяжку. Его взгляд неотрывно устремлен в небо, как он там что-то видит — загадка. — Как? — Будто душу из меня вытащить хочешь, — помолчал, отзывается Альберих, склоняет голову к Дилюку. Он склоняется, неспешно касается пахнущих табаком губ. Они целуются медленно, будто пытаясь остановить время возле себя. — Бывают такие моменты, которые запоминаешь, причем заранее знаешь об этом, — серебрится полуночный голос. — Я знаю, что вот этот момент, сейчас, я буду потом воскрешать в памяти. Дилюк молча кивает, не желая портить своими неловкими речами густое облако звенящей близости между ними. Разглядывает полуприкрытый глаз, склонившись рядом на локте. — Если уж найдешь его, — тихо заговаривает Кэйа, — вытащи ему кишки наружу, будь добр. Хорошо? Его лицо спокойно и безмятежно, и тем сильней произнесенное. — Вытащу, — обещает Дилюк.