Впуская, вернись

День начинается с неурядиц: поднимается сильный ветер, и они таятся в своем укрытии, выжидая. Снаружи пещеры не видно ничего, только сплошная рыже-золотая стена песка, вой раненого ветра и темнота, сравнимая с ночной. Даже думать не хочется, каково сейчас в низинах, если такое творится на небольшом возвышении. Дилюк мысленно благодарит заспавшегося Кэйю, задержавшего их выход, и себя, не ставшего его будить. Застань их такое в пути, могло оказаться ой как несладко. Пользуясь случаем, Дилюк позволяет себе еще немного подремать. Сначала шум песка действует как снотворное, срубая его очень быстро, но то ли подсознание при этом ощущает близость опасности, то ли… Он ищет. Он бежит по следу. Глиноликие люди валятся с его пути, как снежнийские матрешки, он сдергивает с них головы, но под ними только пустота. Дверь под цветущим деревом, которую он, скорее всего, никогда не видел — и всё же она та самая. Он вбегает, и бармен тут же вручает ему рюмку, до краев полную солоноватой крови. Руки дрожат, принимая ее, как что-то драгоценное, в обе ладони, сердце колотится, а незримая рука в элегантной черной перчатке кладет на поверхность напитка веточку мяты, нанизывает половинку лимона на ободок. Как в древнем таинстве, на кровавую пленку падают перемолотые черные крупицы — перчатки колдуют с огромной деревянной перечницей, проворачивая с таким звуком, что Дилюка начинает тошнить. Хребты ломаются с таким же. — Пейте, господин Рагнвиндр, еще горячая, — голос Альвина Тура звучит, как обычно, безукоризненно-вежливо. Дилюк вскидывает голову, пытается протянуть ладонь, поймать, но вместо этого падает на ступенях и слышит сверху крик, полный боли. Так кричат звери, попавшие в капкан, умирающие волчицы, когда отбирают их детенышей, люди так не кричат. Он никак не может подняться, руки не слушаются, ноги тоже, он пытается ползти, оскальзывается… Беспомощный, беспомощный, беспомощный… Виновен, виновен, виновен… Он просыпается резко, но не позволяя телу вздрогнуть. Сон, просто сон. Сердце всё еще бьется сильней обычного, а на губах — фантомный привкус крови и перца. Он мысленно осознает свое тело по частям, вот руки, пальцы полусжаты, вот ноги, подогнуты, он лежит на правом боку. Чувство реальности возвращается, тревога угасает. Песок всё еще ревет обезумевшим дромадером, и Дилюк не открывает глаза. Ему хочется уснуть обратно. Увидеть что-то другое. Сквозь волны накатывающей обратно дремоты он ощущает ритмичное поглаживание, мягкое касание чужих костяшек к своей спине. Он не удерживается, не открывая глаз, на локтях подбирается ближе к чужим коленям. — Ну что ты, огонечек. Спи, отважный мой, прекрасный мой, — тихий голос Кэйи дарит особую, освежающую радость, и он засыпает вмиг — и на этот раз без снов. Просыпается он снова от поглаживания, но более сильного, намеренно поигрывающего по ребрам. — Буря кончилась. Пора, — Кэйа выглядит вполне бодрым, он полностью экипирован, только что еще не закрыл нижнюю часть лица тканью. — Пушок съел твои вчерашние заготовки и очень доволен, — он шествует к яку и любовно чешет его по шее, пока Дилюк, отчаянно зевая, принимает более вертикальное положение. — Отоспался немного? — Да. Надо поспешить. Сколько времени? — Дилюк приглядывается к положению солнца на вновь очистившемся небе. — Около двух дня. Не знаю, стоит ли нам пытаться добраться до финальной точки к ночи. Лучше быть бодрыми? — полувопросительно рассуждает сам с собой Кэйа, ходя взад и вперед. — Что нас там ждет? — Дилюк пьет воду из котелка, спешно умывается остатками и принимается проверять одежду и вещи. — Там должен находиться катализатор. — Обычный? — Не совсем. Он называется Скитающаяся звезда. С ним, как водится, связаны всякие легенды и мифы… но сейчас, пожалуй, не об этом. Дело в том, что его обод — стрелка, и он должен быть захоронен так, чтобы указать на вход, — Кэйа нервно облизывает губы, — вниз. Тайный вход. — Откуда тебе известны координаты нахождения такого предмета? — Дилюк запрыгивает на поднявшегося по команде Пушка, растерянно поглаживает его по теплому боку. — Если я скажу, что мой родной папаша заставил меня это выучить наизусть на всех языках, что знал, этот ответ тебя удовлетворит? — Альберих сумрачно улыбается, тоже забираясь на яка и перехватывая поводья. — Сегодня я. Дилюк решает не спорить. *** Тишина вокруг почти мертвая: всё затаилось после бури. Что могло смести — смело: они переходят через ствол упавшего дерева, которое каким-то чудом до сих пор выживало в этом огненном краю, возле скалы лежат пыльные трупики жаб. — Помнишь, отец рассказывал нам, что бывают дожди из лягушек и змей, а мы не верили? — усмехается Кэйа, вынуждая Пушка обойти это место чуть стороной. Дилюк успевает испытать короткую, тихую радость от того, что Кэйа наконец вновь осмеливается называть Крепуса именно так. — Мы еще не знали о смерчах и как они бывают сильны. Хотя казалось бы, мондштадские сказки и не такое рассказывали. Страна ветров… — Я думал, это именно что сказки, знаешь ли, — фыркает Альберих. — Там вечно всё не как в жизни. Волшебные звери. Легендарные мечи. Любовь до гроба, — он дьявольски щурится, и Дилюк поддается на провокацию и щиплет его за щеку под звонкий смех. — Я уже говорил, от меня так просто не отделаешься, — грозится он, и Кэйа улыбается уже мягко, мечтательно. — Да я везунчик. Мало мне того, что достался самый чувственный и заботливый любовник Тейвата… Дилюк стонет, запрокидывая голову и пряча лицо в ладонях. — Кэйа. Неправда. — Правда, конечно, — невозмутимо жмет плечом коварный обольститель подле него. — Такую заботу и внимание днем с огнем не сыскать, знаешь ли, но это же ты… Я даже не был удивлен. Так, малость сокрушен тем фактом, что ты реально хорош во всех сферах. Не диво, что ты иногда бесишь людей: они смотрят на тебя и просто слепнут к бездне. Дилюк фыркает так громко, что Пушок вторит ему, явно пытаясь показать, что он громче, и какие-то людишки ему не конкуренты. — Преувеличиваешь — Вовсе нет. Говоришь так, будто твои случайные любовники не вели себя иначе, чем ты. Разве у тебя был другой опыт? Людям по большей части хочется просто получить удовольствие и забыть, разве нет? — Я не буду обсуждать с тобой моих бывших одноразовых любовников, — возмущение прорывается в голос. — Твоих одноразовых и очень похожих на меня любовников? — Кэйа, заткнись. Тот снова заливается ехидным хохотом. Они переходят большое плато, гладкое и высокое, будто идут по столу, и смех, кажется, рассыпается в воздухе на маленькие гранулы. — Разве твои прошлые любовники делали тебе плохо? Я имею, в виду, вне… того случая. — Конечно, нет. Просто их мало что волновало, кроме своего кайфа. Нет, серьёзно: у тебя было иначе? Вот же пристал. Дилюк уже почти научился вести такие разговоры в ночной тьме, наедине, но под палящим солнцем на открытой местности… Даже Пушок его смущает, признает он, трогая горящие скулы. — И да, и нет. Твоя копия старался доставить мне удовольствие, — искренне говорит он, хоть и умалчивает, что было потом. — Полюбился ты ему, значит. Может, я и впрямь вызываю у людей совершенно другие желания, — а вот эта кривая ухмылка никогда не говорит ни о чем хорошем. — Абсолютная чушь, — отрезает Рагнвиндр так резко, как может. — Тогда почему ты у меня вызываешь именно желание сделать тебе хорошо? — Из-за тебя самого, разумеется, — парирует Кэйа, морща нос. — Твоя часть перевешивает. Бросив кубик льда в костер, огня не затушишь, знаешь ли. — Ты не кубик льда, а целый чертов айсберг из Снежной. Рассказать тебе историю из их мифологии? Кэйа аж приосанивается, сдвигается поближе. — Такого в нашем меню еще не было. Конечно, рассказать. О чем эта история? Дилюк понимает, что теперь уже он горько усмехается. — О том, как люди построили невиданно огромный корабль, чтобы заплыть так далеко, как не заплывал никто, — он прикрывает глаза, вспоминая. Это рассказывала ему высокая, седая как лунь старуха, которая выхаживала его после одного из приключений. Голос у нее был шуршащий, как бумага, и сухой, как лист осенью. Дилюк слушал его днем и ночью, слабый от перевязок и горьких трав. — Как люди мечтали попасть на него, продавали дома и животных, драгоценности и реликвии… «Исполин», так назывался корабль, вышел в путь в благой по их представлениям день — седьмого числа седьмого месяца. Люди были уверены, что этот корабль не может потерпеть крушение. Он был такой огромный, такой крепкий, обшитый металлом. Непотопляемый, как все считали. Но говорят, — Дилюк облизывает губы, — что люди своей гордыней навлекли на себя гнев Крио архонта. И на их пути лёг айсберг — огромный кусок льда на воде, размером с целый дом или даже больше, и острый, как нож. Кэйа внимает безоглядно, не отрываясь, и Дилюк вдруг думает, как же удивительно, что этот болтун может быть таким хорошим слушателем. — Дело было ночью, и люди, веселясь и распивая алкоголь, не заметили айсберг. «Исполин» столкнулся с ним и начал тонуть. Люди спасались на чём могли, но всё происходило слишком быстро, а вода была ледяной, — эта сказка почему-то и в нём самом вызывала определенный трепет, и рассказывать ее, оказывается, было чем-то важным, и он искренне старался хорошо выбирать слова. — Их сопровождали корабли поменьше часть пути, и один из них не успел уйти далеко и мог бы спасти погибающих. Люди запускали в небо фейерверки, надеясь на помощь, но тот корабль… Его команда лишь подумала, что это часть праздника. Они спохватились только тогда, когда в их направлении начало прибивать тела… — Какая… леденящая душу история, буквально, — отзывается Кэйа, и его глаз горит огнем энтузиазма. — Люблю страшные сказки. Расскажешь мне еще таких? — Как-нибудь позже, — слабо улыбается Дилюк. Каждый раз, когда он окунается в этот миф, ощущает себя именно этим человеком в собирательном смысле — загордившимся глупцом, возомнившим себя самым сильным в мире и в итоге безжалостно поглощаемым холодными водами после столкновения с тем, чему человек не может противостоять в принципе. Наверное, поэтому так и врезался в память. В пустыне стоит привычный зной, но по коже бегут мурашки. *** Их мирную болтовню прерывает тот звук, который Дилюк надеялся в ближайшее время не слышать — людские крики. Кэйа резко останавливает движение Пушка, спрыгивает, легкий как перышко. — Я проверю, — он ускользает коброй по песку еще до того, как Дилюк успевает что-то ответить, перегибается через край плато, улегшись на живот. Присматривается, оборачивается, делает взмах рукой — в атаку, легко разбирает Рагнвиндр сигнал, — и, сгруппировавшись, лихо прыгает вниз. Ну и куда, вишапом тебя перекати, мысленно воет Дилюк, но ноги уже несут его вперед — он только и успевает скомандовать яку лежать и ждать. Прыгать оказывается невысоко, и он ловко перекатывается через плечо, тут же поднимая голову. Кэйа уже в гуще событий, его заливистый смех рассыпается в воздухе: — Что такое, можешь сражаться только с птенчиками тебе по пояс? — издевательски ухает он, ловко уходя от удара копья. Дилюк бросается на подмогу, хоть быстрая оценка и говорит ему, что ситуация неопасна для кого-то вроде Альбериха. Кучка пустынников, одетых в черно-красное — и Кэйа прикрывает мальчишку в белом. «По пояс» это он загнул, конечно — ему лет четырнадцать, и он не так уж и низок, хоть и худощав, да и меч держит хорошо. Правда, помогло ли бы ему это против шестерых взрослых… — Тебя не касается! — возмущен один из черно-красных, а Кэйа только показывает язык, атакуя. Дилюка что-то смущает, пока он берет на себя двоих. Странное чувство, будто что-то не так. В чем дело? Тайна раскрывается быстро — «главарь» поднимает руку в перчатке, и по спине бежит холодок от знакомого колющего ощущения на пальцах, от знакомого вида темной энергии по бирюзовой стекляшке, от травянистого запаха. Глаз порчи. Кэйа тоже замечает, только фыркает задиристо, но здесь Дилюк категоричен и действует, совершенно не думая. Он выкидывает ладонь властным жестом, тренированным ночами, и камень просто вылетает из своего углубления и прыгает к нему в пальцы, как послушный зверек. Пустынник просто обмирает от увиденного, его лицо перекашивается от шока. Кэйа издает бойкий восхищенный свист, и их незадачливые противники мигом обращаются в бегство. — Задержи того! — кричит Дилюк не своим голосом. Альберих, усмехнувшись, подмораживает песок, и тот самый, с перчаткой, с маху приземляется носом в холодный глянец. На его ногах тут же нарастают ледяные оковы. — Хочешь поговорить? — догадливо хмыкает Кэйа, изящно взмахивая рукой. — Уступаю тебе. Хей, ты в порядке? — он ступает к подростку, который стоит всё ещё в боевой стойке, тяжело дыша и недоверчиво оглядываясь. Дилюк не глядит туда, он ступает к своей цели. Цель глядит на него так, как и полагается — обреченно и пугливо. К сожалению, схваченная ими птичка — случайная и низкого полета. Он заговорил сам, без принуждений, и оказался лишь случайным курьером. Дилюк попытался поддеть его, разведать о ком-то выше, но номер был мертвый: Харр, так его звали, никого толком не знал, трясся, как лист, отдал Дилюку в руки все бумаги, что были у него на руках, и клялся всеми архонтами, что не владеет ничем более. К сожалению, не врал. — Бесполезен, — брезгливо констатирует Рагнвиндр, отходя от их не смеющего даже шевельнуться пленника и подзывая жестом Кэйю. — Пешка. — Жаль, — не особо расстроенным тоном отвечает он. — И даже о нас не знает? Серьезно? — приподнимает он бровь в ответ на отрицательные качания головой. — Даже обидно как-то. Я думал, что всем уже выдали по фонтейнской фотокарточке с нашими светлыми лицами. И напечатали в каком-нибудь Вестнике Вьюги. — Нет такой газеты, — бурчит Дилюк, ощущая разочарование. Хотелось больше и больше шансов на то, чтобы узнать что-то, о чем Фатуи не хотели бы. — И зря, очень звучное название пропадает, — Кэйа указывает на выданные Дилюку письма. — Может, хоть тут что-то? — Позже изучу. Кэйа удовлетворенно кивает: — Расскажешь. Лихо ты выдернул эту игрушку, — он хмыкает, разглядывая зажатый в руке Дилюка артефакт. — Как ты так смог? — Тренировался, — лаконично отзывается Дилюк, не желая углубляться в свои отношения с артефактом. — Как малец? — он кивает в сторону юного пустынника, который устроился на обломке скалы и наблюдал за их разговором. — Цел, ни царапины. Прости, что я так бросился, я… — Кэйа мрачнеет, и Дилюк думает, что теперь иррациональные попытки Альбериха загладить вину за осиротевшего ребенка перед слепым провидением им обеспечены на неограниченный срок. — Неважно. Молчи. И не смотри на меня так. — Я и не… — Ой, ты уже так посмотрел, что как будто и не молчал, — сердито ершится Кэйа, упирая руки в бока. — Иди в бездну, вот что. Вали читай свои письма, я попрощаюсь с пацаном. Однако прежде чем Дилюк успевает согласиться — или начать спорить, — их тревожат. *** — Он говорит, вы помогли ему. Дилюк хмуро глядит на лидера группы. Одноплеменники юнца подоспели наконец, а прятаться было уже поздновато, но это не значит, что ему хочется хоть с кем-то контактировать. К счастью, у него есть Кэйа. — Совсем немного, он хорошо сражался, — медово улыбается он. — Надеюсь, мы не оскорбили вас этим. — Вовсе нет, — отрицательно мотает головой высокая женщина с нетипично светлыми для пустынницы волосами и гордой осанкой, тоже одетая в белое. Ее голос звучит с акцентом, и если Дилюк не ошибается, с фонтейнским. Вот уж занесло. — Это мой сын, а я командир нашей бригады. Меня зовут Дэя. Позвольте поблагодарить вас за защиту этого желторотика, — он полуласково-полунасмешливо ерошит волосы юнцу, и тот сердито поджимает губы. — Заночуете у нас? Хочется накормить вас в знак уважения. Солнце уже начинает крениться в закат, так что в этих словах есть смысл. Дилюк, правда, предпочел бы уйти самостоятельно. Но он путешествует не один, а Кэйа прямо начинает сиять, когда ему озвучивают предложение. — С радостью примем ваше гостеприимство, госпожа. И этого, — он машет рукой на Фатуи, — можете забирать для суда по своим правилам. Меня зовут Альберт, мы странствуем по поручению отца. Расскажете, какие опасности есть в округе? Думаю, вы тут знаете каждый бархан, — он дружелюбно улыбается, женщина дарит улыбку в ответ — вот контакт и налажен. В общем, вскоре они оказываются в лагере бригады Золотое колесо. Разумеется, прихватив и заскучавшего Пушка. Кэйа, хитрец из хитрецов, незамедлительно интересуется, есть ли у них что-то, подходящее на корм для яка, и ему обещают предоставить что-нибудь годное в путь, а перед ночевкой накормить питомца досыта. Их сажают у хорошо обустроенного общего костра, и Дилюк с удовольствием опускается в мягкие взвеси ковров и вытягивает ноги. Им очень повезло с Пушком, бесспорный факт, без него они бы шли дольше и с большими рисками, но от деревянной скамьи у него уже порядком болит задница. Тут еще Кэйа этот с играми своими вчера… Он смущенно переводит взгляд на огонь со смеющегося профиля спутника. В полутьме льется вино, передаются по кругу печеный хлеб и овощи, Дилюк обгладывает запеченного перепела, а Кэйа милосердно отдает ему еще половинку своего. Сын командирши по имени Нил устраивается рядом, внимательно слушает Кэйины байки, как обычно, процентов на семьдесят состоящие из небылиц и на тридцать — из полуправды высшего сорта. Смотрит больше на Дилюка, наконец решает заговорить, просит посмотреть меч. Рагнвиндр соглашается, передает клинок, и подросток завороженно разглядывает оружие, явно впечатленный. А уж после попытки его удержать и им помахать, одобренной хозяином, и вовсе не может удержать эмоций. — Вы хороший воин, — тихо говорит он, возвращая двуручник хозяину. — Спасибо за помощь. — Лучше скажи спасибо моему спутнику, это он заметил происходящее, — жмет плечами Дилюк, щурясь от огня. Костер то и дело выстреливает небольшими веточками и искрами, и на фоне бархатистого стемневшего неба это вводит его в транс. — Я поблагодарил, — сдержанно, с каким-то степенным достоинством отзывается юнец. — Вам нужно пополнить еще какие-то припасы в дорогу? Я распоряжусь, чтобы к утру всё было готово. Дилюк отрицательно мотает головой, оглядывая подростка. Интересно, когда он был юным капитаном, он был таким же? Выглядело ли это немного иронично, или в их тихом Монде это было органичным и понятным? Вокруг костра рассыпаются танцы, воздух дрожит от горлового пения, и Дилюк поднимается на ноги. — Ты уходишь? — Кэйа, оживленно болтающий с кем-то из местных, оборачивается через плечо и отставляет бокал с вином в сторону. — Тут становится шумно, — жмет плечами Рагнвиндр. — Пойду поставлю палатку. — Не расстроишься, если я…? — Кэйа поднимается, с легкой тоской заглядывая в глаза. — Оставайся, конечно. Я ничуть не против, — не дает ему договорить Дилюк, и лицо Альбериха озаряется яркой улыбкой: — Хорошо. Кстати, хочешь неприличную шутку про палатку? — он склоняется к его уху, горячий вдох обжигает кожу. — Ты меня без нее не отпустишь, так что не имеет значения, что я выберу. Говори. Кэйа издает звонкий смешок. — Так вот, знаешь, как в среде искателей приключений по-другому говорят «возбудить кого-то»? «Поставить палатку в штанах», — он весело хрюкает, и Дилюк невольно смеется в ответ. — У меня штаны не из палаточного брезента, знаешь ли. — Зато какой у тебя прекрасный опорный столб, — Альберих мурчит нежно, дразняще сжимает руку и ускользает к костру. Дурной, влюбленно думает Дилюк, отдаляясь от огня, чтобы встать где-нибудь на периферии лагеря, где не так шумно. В следующий раз перед сексом позову его разбить палатку. Решено. Он представляет, как Кэйа рассмеется на этой шутке, и ему делается еще теплей, а улыбка плотней оседает на губах. Он так и улыбаться привыкнет, поди. *** Просыпается он от ощущения взгляда, от которого аж затылок сводит. — Что такое? — он спешно поднимается на локте, поджигая маленький огонек в пальцах. Кэйа сидит у его ног, обнимая себя за плечи и внимательно глядя, и в его взоре мерцают цикады и поет ветер. Он закутан во что-то странно-белеющее во тьме с ног до головы, но Дилюк никак не может разобрать впотьмах и спросонья, во что. — Просто хотел посмотреть на что-то красивое, — шепчет тот, улыбаясь уголком рта. «Что-то красивое», оно же Дилюк, шумно фыркает, пытаясь не поддаваться парящим в животе бабочкам. — Мог взять зеркало. Кэйа передразнивает его, фыркая, щелкает пальцами, и по палатке разливается странный металлический звук. — Что это? — Дилюк тянет руку, и Кэйа охотно кладет на нее прохладную ладонь. — Это называется «сагаты», — поясняет он, довольно щурясь. — Видишь, это как маленькие медные тарелочки, которые надеваются на пальцы, на средний и большой. И ты можешь сам себе отбивать ритм. Он несколько раз ударяет загадочным инструментом, и звенящий звук плывет в воздухе. — Красиво, — признает Дилюк, нежно целуя узкое запястье. Пахнет вином и мятой. — Ты танцевал? Кэйа смотрит лукаво из-под ресниц: — Зажги свечу, — вместо ответа говорит он, протягивая восковой цилиндр с толстой палочкой посередине. Дилюк послушно щелкает пальцами, даже удержав в себе занудное замечание на тему пожаров и угарного газа. В палатке становится светлей, и силуэт Кэйи теперь читается намного лучше. У него подведены глаза, успевает отметить Дилюк, пока Альберих садится на колени, а затем поднимается и ставит свечу себе под ноги. Дилюку мгновенно перестает хватать кислорода, и дело совсем не в дыме. На Кэйе — тот самый ажурный сувенирный плед. Только плед, и больше ничего, лишь обнаженная кожа. Только он и тонкая золотистая цепочка на теле, чей кончик дразняще покачивается при каждом движении, чьи звенья манящим холодом лежат на косых мышцах живота, обрисовывая тонкую талию и едва держась на тазовых косточках. Напряженные мышцы тела бесстыдно проглядывает сквозь узор пледа, он достаточно большой, чтобы Кэйа мог укутаться в него полностью. Он медленно накидывает конец себе на голову на манер капюшона, плавно делает несколько шагов, покачиваясь, как кобра напротив заклинателя, его руки вздымают вверх. Дзинь, дзинь, обретают голос сагаты, и Кэйа неспешно, точно на пробу, выносит в ритм ногу вперед, тело идет волной. Дилюк невольно подается вперед на звук, к нему, подгибая под себя ногу и затая дыхание, как будто они поменялись, и теперь заколдованная змея тут он. Кэйа дразняще смеется, улыбаясь загадочной, лунной улыбкой. Грозится пальцем. Отдельные редкие удары сагат учащаются, как пульс в их крови, и Кэйа танцует. Невозможно рассмотреть детали, он — единый точеный силуэт в пляшущем свете, он — линия и движение, страсть и пламя. Он кружится вокруг своей оси и вокруг свечи, руки плавным изгибом идут за ним, точно рябь по воде, он гнется вперед и назад, песня его тела уносит Дилюка за собой без остатка. В груди бьется священный трепет, любовь и восхищение переполняют его, вот-вот просочатся кожей, как медовые соты. Он ловит каждое движение, каждый лукавый изгиб брови. Водоворот теней пляшет тоже, и тихое шипение свечи сопровождает перезвон меди. Так же резко, как всё началось, всё кончается. Кэйа замирает с поднятыми вверх руками, медленно шагает вперед — раз, два, три, стопа уже на спальнике. И опускается на колени к своему зрителю. Обхватывает руками в ткани как крыльями. — Ты прекрасен, — выдыхает Дилюк, ловя его в свои объятия. — Архонты, как же ты прекрасен. Кэйа молчит, но глядит с такой нежностью и такой истомой, что иного ответа не требуется. Он трется о щеку, прикрыв глаз, его пальцы слегка дрожат, будто он волнуется, и Дилюк трепетно перебирает каждый, целует каждую подушечку пальца. Он дарит мне себя, день за днем, по-другому и не назвать, и такой подарок достается не каждому. Кэйа впивается в его губы первым, плотно обхватив ногами и скрестив лодыжки на пояснице. Это тесно, это горячо, Дилюк вскипает, как глинтвейн на крутом огне. Его губы влажные, горячие, от них не хочется отрываться, он посасывает нижнюю, пока руки лихорадочно, изломанно двигаются по спине, лаская кожу, подныривая под кисейную ткань. Кэйа валит его на спину, почти по-звериному вылизывает шею, постанывая и покачиваясь на бедрах. От его движений хочется то ли кричать, то ли петь; то ли замереть, то ли двигаться неистово, сминая и терзая. Мозг заполняет мягкий шум крови, исступление заставляет извиваться под тяжелым телом, будто трение может утолить, а не воспламенить еще больше. Пальцы вьются по плечам, по груди, Дилюк обхватывают тонкую талию, притягивает за цепочку и усаживает Кэйю повыше, себе на пах, и тот сладко выдыхает через сжатые зубы, зажмурившись, накрывает его собой, втирается, целует, целует, целует, жадно втягивая язык. Дилюк не помнит, как остается без одежды, не помнит, как наполовину стягивает с Кэйи плед. Кожа горит от укусов и засосов, на бедрах — царапины от коварных каэнрийских когтей, и он хочет еще, он целует Кэйины соски, обрисовывает языком контур ключиц, а тот, мягкий, как масло, плавится в его руках и тихо, шелестяще стонет. Они перекручиваются, перекатываются набок, Дилюк поддевает Кэйю под бедро, нежно оглаживает кожу, вызывая чуть испуганные, но радостные смешки. Синева, темная и плавящая, плещется в ярком глазу. Кэйа в притворной злости ворчит, кусает прямо за сосок, засранец, Дилюк перекидывает руку, пытаясь оказаться ниже, но запутывается в пледе. — Ну блять, — ругается он, и сквозь пелену возбуждения не сразу понимает, что Кэйа замирает. — Дилюк, пусти, — острым холодным ручейком врывается в его сознание потерявший игривость тихий голос. — Сейчас, — он реагирует сразу, пытается отстраниться, но кажется, он случайно продел ногу в прорезь. — Дилюк! — в голосе Кэйи начинает звучать паника, он упирается обеими ладонями в грудь. Он дергается раз, другой, пытаясь отползти, но ткань сковывает их обоих. — Дилюк! — Я запутался! Все хорошо, сейчас! — сердце нехорошо сжимается. — Нет! Не трогай! Рагнвиндр совершенно неизящно пережигает пальцами одну из перемычек, но опаздывает. Волна холода, удар в грудь, громкий треск — во все стороны колкие шипы и обрывки ткани. Кэйа судорожно отползает, тихо воя, пока не утыкается спиной в стенку палатки, закрывает лицо руками. Все вокруг покрыто изморозью. Дилюк в ужасе замирает, не смея двинуться, пока тот, обхватив колени, качается взад-вперед: — Не трогай. Не трогай. Не смей. Не трогай. Не трогай. Нет. Не трогай. Не трогай, — срывается с его губ раз за разом на выдохах заевшей пластинкой. Семеро и Селестия. Кэйа… — Кэйа. Кэйа, хороший мой. Дыши. Это была только ткань. Дурацкая ткань, — Дилюк не решается встать, подползает на четвереньках ближе, не касаясь. По грудной клетке эхо боли, кажется, будет синяк от удара. Какое это имеет значение. — Кэйа. Слышишь меня? Тебя никто не трогает. Пожалуйста… — холодный пот выступает по спине от того, как жутко, механически звучит знакомый, казалось бы голос. — Прости меня. Прости. Это я не уследил… Слова внезапно вызывают реакцию. Кэйа резко выпрямляется, с дрожащими губами, влажно блестящим глазом и жесткой линией подбородка. — Не смей. Не смей брать на себя вину. Не смей меня жалеть, понял? Это я, и ты это знаешь, — голос звучит ударом кнута. Он поднимается на ноги, болезненно прямой, и смотрит исподлобья, обхватив себя руками и дрожа. — Не смей меня щадить. Это моя вина, что я не могу собраться, — жестокость в голосе режет гранитными гранями. — Ничего такого не произошло. Лишь одна давняя ночь… Я должен перестать быть таким слабым. Смуглые пальцы сжаты в кулаки до выступающих костяшек. Дилюк ощущает себя так, будто ударили его. По старым переломам, по больным шрамам. — Что ты говоришь такое? — он едва в состоянии шевелить губами, даже не встает, глупо сидя у Кэйи в ногах. — Что? Тот колко смеется со льдом в синеве глаза. — Забудь. Нужно, — его передергивает, и легко увидеть, насколько же ему сейчас тяжело держать себя в руках, — нужно уйти… побыть одному… Нужно… Взгляд теряет ясность, будто застилает пеленой, Кэйа, как слепой, делает неуверенный, ломкий шаг к выходу из палатки. Одной рукой он впивается в другую, так яростно, что кожа белеет. — Нужно? Или ты хочешь уйти? — Дилюк, дыша часто-часто, все-таки находит в себе силы подняться, оказаться напротив, не пытаясь, впрочем, преградить путь. — Кэйа. Посмотри на меня. Если ты ХОЧЕШЬ уйти, ради архонтов. Иди. Но если ты считаешь, что ДОЛЖЕН, что обязан спрятать от меня бурлящее в тебе… Раздери меня клятая бездна, если я тебя пущу, — голос переходит в звенящий рык. Кэйа вздрагивает, точно пробуждаясь, делает два шага назад. Зажимает себе рот руками. — Кэйа. Кэй?.. Когда он берет его бережно, еле касаясь, под подбородок, Альберих громко втягивает воздух, роняя голову, обеими руками впивается в плечи, как в последнее пристанище. — Мой хороший, мой хороший, тише… Я с тобой. Я рядом буду. Только дыши. Глубоко, как следует, а? — Дилюк рад бы превратиться в нежную волну, в теплый пух, во что угодно, лишь бы закутать и спрятать. Слова бессвязно срываются, ничего не означая. Любовь и боль, и злость, и бессилие, всё скручивается в жгут внутри него, острый и распирающий. — Почему, — хрипло и зло выдыхает Кэйа, яростно дрожа. — Почему я не могу?! Я не хочу всё портить. Я и так много попортил за жизнь. Одна. Клятая. Ночь. Почему. Я. Так реагирую?! — он в злости ударяется лбом о плечо Дилюка. — Ничего страшного не произошло! Так почему?! — Кэйа, — внутри по ощущениям открывается какая-то черная воронка, и Дилюк встряхивает Альбериха за плечи, вынуждая взглянуть себе в лицо. — Кэйа, как ты не понимаешь. Произошло. Он изнасиловал тебя. Изнасиловал. Произнесенное вслух впрямую, впервые, это слово заставляет Кэйю замереть с приоткрытым ртом и шокировано открытым глазом, будто его ударили. — Изнасиловал, — жестко повторяет Дилюк, и теперь трясет его, а слова обжигают каленым железом. — И искалечил. Оставил без глаза. Почему? Почему ты решил, что такое не оставляет следов? Объясни мне? Почему ты пытаешься убедить себя, что тебе не должно быть больно, если простой факт таков — тебе больно? От лица Кэйи медленно отливает кровь. — Мне не должно быть больно, — еле слышно шепчет он. — Люди… живут после такого?.. Живут нормально… Помнишь… ту девушку из Спрингвейла времен твоего капитанства? Она… у нее теперь семья… а я… — Ты не проводил с ней рядом сутки напролет, — яростно перебивает Дилюк. — Ты понятия не имеешь, как она справлялась, как долго это было, как тяжело это было… Плакала ли она ночами? Снились ли ей кошмары? Сколько ей понадобилось времени, чтобы отпустить? Ты знаешь? Отвечай. Потерянное лицо, всё еще полное несогласия — но отрицательное, еле слышное «нет». — Так если ты не знаешь, что у нее внутри, как ты можешь судить? — Дилюку хочется выть. — Если ты не знаешь, как ты можешь говорить, что для нее такое прошло бесследно? Ты можешь утверждать такое? В лицо бы ей сказал? — Нет, — Кэйа, пепельно-серый, с мучительно изломанной бровью мотает головой. — Я… этого не знаю. Но она продолжила жить… строить свою жизнь… Дилюк заливается смехом, лающим и громким, не в силах себя удержать. Где-то краем мозга думает, всё, кранты, это истерика. — Так и ты! Ты продолжил! Ты жил! Не ушел со службы, не сдался, находил новых близких, пока меня не было! Нашел способ открыться мне, показать, как я был неправ! Даришь мне себя, позволяешь мне дарить тебе в ответ! Ты жил и живешь, ты борешься, ты сражаешься до последнего, ты же упрямый, как… как двадцать тысяч митачурлов! — он снова срывается на смешок. Стоит, запрокинув голову и пытаясь отдышаться. В теле всё пульсирует до боли. Холодное прикосновение к щеке. Кэйа, виновато жмурясь, медленно ласкает кончиками пальцев кожу. Мороз и стужа, вина и боль. — Я верю, что ты справишься. Ты делаешь для этого всё. И ничто тебя не остановит. Я в тебя верю, понимаешь, — силы резко заканчиваются, и Дилюк переходит на шепот. Берет лицо Кэйи в ладони, оглаживает скулы большими пальцами. — Вот и ты поверь. Не только в себя, но и себе. Неужели, случись что-то такое со мной, ты смог бы сказать мне — да херня, Дилюк, перетерпи? — Нет, — синий глаз отчетливо окрашивается ужасом. — Нет. Это было бы… Нет, нет, нет. С тобой такого не будет! — Тогда посмотри на меня и скажи, чем ты отличаешься, — угрожающе шипит Дилюк, склоняя голову вперед, почти соприкасаясь нос к носу. — Мне ты не смог бы сказать, что я не имею право на боль, на сожаления, на помощь, верно? Вот и себе не смей так говорить. Никогда. Ты меня понял? — Я… я не… мне… тяжело… я…пытаюсь… правда… я… просто я… — взгляд Кэйи снова мутнеет, он роняет руки, будто потерял всю силу, выплеснул за раз, и Дилюк спешно помогает ему сесть. — Всё. Всё. Прости, что был так резок. Просто я не могу смотреть, как ты жесток к себе. Это просто… у меня все переворачивается, понимаешь? — Слышу по голосу, мой вспыльчивый пирожок, — слабо отзывается Кэйа. Он вяло кладет руку на грудную клетку Рагнвиндра, грустно улыбается. — Твое сердце… всегда было самым драгоценным… Я… меня выключает… ноги как из ваты. Побудь со мной… — Я всегда с тобой. В постели Кэйа сжимается в комок, как лесной зверек, уткнувшись лбом в грудь Дилюка. Обнимать его он не решается, лишь позволяет себе погладить волосы и после взять за руки. Пальцы похожи на лед. Такие холодные. Голова гудит. Он чувствует себя опустошенным. Разодранным изнутри. И все еще бессильным. Где взять те травы и чудесные припарки, что смягчат боль? Что сотрут острые, как каленые ножи, воспоминания? Что помогут ему выстроить достаточную поддержку для жестоко израненной лозы, которая даже не позволяет себе это признавать? Он засыпает далеко не сразу, но ком из горла так и не уходит, пока тьма его не обволакивает. *** — Давай уйдем. Его снова будит Кэйа. На этот раз он сидит спиной, полностью одетый, и поигрывает монетой в руках, отрешенно глядя под ноги. — Еще ночь? — уточняет Дилюк, с трудом протирая глаза. — Почти утро. Давай уйдем без свидетелей. И без Пушка. Тут уже близко, а дальше мы не сможем о нем позаботиться. Пусть останется у них, — четко выговаривает Кэйа. — И давай не будем о произошедшем. Дилюк, поежившись, растирает лицо и поднимается. — Конечно. По всем пунктам, — вяло говорит он, а внутри — зыбкая пустота. Перед уходом Рагнвиндр кое-что делает. Сжигает белые клочки ткани. Кэйа молча глядит на это, не проявляя эмоций. Но после всё же зачем-то на секунду трогает руку Дилюка, тут же отходя. Ты правильно понял. Я спалю так всё, что заставляет тебя чувствовать себя плохо. ***

MVSTERIOUS, Hxmr, yngastrobeatz., EVO — SLAVA FUNK: https://music.yandex.ru/album/33947183/track/132760179?utm_source=desktop&utm_medium=copy_link

Они выбираются, никого не встревожив. С их временным питомцем не удается даже попрощаться — привязанный подле других животных, он рискует поднять шум и всех перебудить. Так что Дилюк только сентиментально машет ему рукой коротким движением. Они взбираются на холм, Кэйа коротко оглядывается и тут же припускает вниз, так быстро, что Дилюк еле поспевает за ним. Они штурмом берут еще череду холмов, проходят мимо целой своры автоматонов, не потревожив их, проходят мимо телепорта — парящего столба с чем-то, похожим на чашу или цветок наверху. Такие встречались по всему Тейвату, но никто уже давно не знал, зачем. Была версия, что раньше с их помощью путешествовали, но этого процесса Дилюк себе не представлял. Солнце, поначалу светлым блинчиком сияющее на небе, разгорелось гневным огнем. — Мы пришли, — вдруг заговаривает Кэйа, сворачивая в тень очередной скалы. Вокруг — древние руины, опознать возраст которых мог бы только специалист, а почти посередине — утопленная четырехугольная яма со ступенями. Дно устлано контрастной желто-белой плиткой. Судя по следам в песке, здесь не так и давно ставила лагерь какая-то экспедиция. — Скитающаяся звезда, — с трудом, но вспоминает название Дилюк, — здесь? — Да, где-то в этих плитах, — Кэйа сноровисто направляется к ступеням. — Почему её еще никто не забрал? Из исследователей. — Потому что её нельзя забрать, — Альберих поднимает серьезное лицо. — Во-первых, она спрятана, о ней надо знать. Во-вторых, ни один человек не может взять ее в руки и поднять. Это не легенда, хоть так и звучит. Это очень… Древний катализатор. И очень непростой. — И зачем мы к нему идем, если мы не можем его достать? — Я уже говорил: нам нужен не сам катализатор. Отметки на нем указывают путь, — терпеливо поясняет Альберих. — Без этого мы не узнаем, через какое из строений надо пробираться. А они, поверь мне, способны запутать человека на сотни часов. Дилюк кивает, оглядываясь. Значит, они уже близко. Как-то не по себе от этой мысли. Спустя секунду ему приходится резко выхватывать Кэйю под локоть — тот пытается навернуться с осыпающихся от ветхости, точно слои песочного торта, ступеней. — Клятые лестницы, чтоб их разэтак! — ругается Кэйа, возвращая себе нормальное положение в пространстве и уже самостоятельно — и весьма недоверчиво — продолжая шагать вниз, щуря глаз. — Ненавижу незнакомые. — Вот уж страшный противник, — беззлобно подтрунивает Дилюк. — Смешно тебе, — ворчит Кэйа, сосредоточенно глядя под ноги до тех пор, пока наконец они не оказываются на ровной плоскости. Нижняя площадка, квадрат из белых и меланжево-рыжих плит, оказывается больше, чем казалась сверху. Они на этом поле — точно две шахматные фигурки. Ветер свистит где-то поверх огненным дыханием, обжигая макушку. Здесь еще жарче, хотя казалось бы, куда. — И что теперь? — оглядывается Дилюк по сторонам, прикрывая глаза рукой от нестерпимых лучей. Кэйа в тихой задумчивости мерит шагами плиты, стараясь не наступать на стыки, будто в детстве. — Надо разобраться, — медленно выдавливает он с языка. — Как ты понимаешь, у меня нет готовых подробных инструкций. Дилюк давит пузырек язвительности на языке, хоть и с трудом. — Ясно хотя бы, как именно спрятан этот катализатор? Молчание. Он обреченно принимается бродить туда-сюда вместе с Кэйей, а внутри черепа будто перекати-поле стелется. Будет смешно, если они умудрятся забраться на другой край света, но не разгадают загадку плит и не достигнут цели из-за этого. Беннета бы сюда, он здорово разбирается в головоломках, несмотря на невезучесть. Опыт гильдии приключений, как-никак. Или Эмбер. Как же хочется отвлечь Кэйю от его вряд ли радостных мыслей. — Будь мы в Монде, — заговаривает он, облизывая пересохшие губы и стирая с них песок, — чем бы ты сейчас занялся? Вопрос тонет в мареве и шуме ветра над их головами. Кэйа отвечает не сразу, не подавая даже виду, что услышал фразу. — Винный погреб. Холодный. С парой бокалов, сырной тарелкой и тобой, — наконец раздается его хриплый, уставший голос. — И сидел бы там до темноты, а после отправился бы на ночную прогулку. — Кристальные бабочки, — понимающе вздыхает Дилюк. — Дойти до уступа, откуда хорошо видно огни города. — Доскакать, — с мечтательной тоской поправляет Кэйа. — Посидеть на краю, полюбоваться на вид. А потом, — вздох еще более тяжелый, — войти туда. В Монд. Голос звучит так тяжело и болезненно, звоном медного траурного колокола, и Дилюк невольно быстро сокращает расстояние, берет узкую прохладную руку в свои. — Мы мечтаем, нам везде можно, — строго говорит он, поглаживая шершавые костяшки подушечкой большого пальца. Кэйа фыркает, но прижимается плечом ближе. От него тянет холодом, и Дилюк одновременно блаженно прикрывает глаза и укоризненно цокает — нельзя же тратить столько силы на его охлаждение. Потерпит. — Раз так, — смиряется серебристый голос, — пусть совпадет так, что сегодня у Моны позднее чаепитие. Альбедо позволил им с Кли засидеться у нее, — в голос прорывается тепло, горьковатое, как и все их мечты, — так что мы ворвемся туда с ягодными корзиночками и очень всех порадуем. — Обязательно порадуем, — тихо соглашается Дилюк. — Может, и Лиза уже... Оправилась и вернулась. И заскочила на чай. Раз мы мечтаем, может... — он не договаривает, в горле встает ком. Перед глазами — светлые волосы, фирменная гордая осанка Гуннхильдров, ясные серьёзные глаза... На этот раз Кэйа оглаживает его руки и сжимает. — Боюсь, это, — еле слышно льется шепот через шум песка, — слишком даже для мечты. Веселого разговора у них всё равно не выходит. *** Удивительно, но они находят нужное. Находит Дилюк. — Хей, — зовет он, всматриваясь в зазор между крайней плиткой и ступенью с одного из углов, — здесь что-то есть. Кэйа, как сыскной пес, тут же втягивает воздух носом и оказывается рядом. Дилюк аккуратно поддевает вытащенным ножом край плиты, снимает ее, аккуратно откладывая в сторону двумя руками. — Это рисунок пути, - хмыкает Кэйа, глядя на обнажившийся цветной витраж из стрелок. — Не двигайся, нам надо пройти по плитам прямо отсюда по этому плану. — И что будет, если ошибемся? - поднимает Дилюк бровь. — Давай не будем проверять, как тебе такая мысль? — Кэйа заносит ногу, но Рагнвиндр удерживает его. — Ну что? — Дай хоть заранее прикинем путь. Не может быть все так просто. Подвоха не обнаруживается — точней, он обнаруживается в процессе. — Она двигается, аккуратно! Кэйа замирает статуей, пока плита под его ногами медленно смещается, как маятник, туда-сюда по одной прямой — без видимого механизма. — Я сбился, — паникующим шепотом сообщает он. — Я нет, — успокаивает его Дилюк, замерший на предыдущем квадрате. — Вторая от передней точки. Не торопись, прыгай аккуратно. Кэйа еле слышно, но очень выразительно выплескивает в воздух, где он видел матерей и бабок людей, создавших этот механизм, с какими хтонями из Бездны они совокуплялись и что получилось в итоге. — Сейчас. Прыжок — и Кэйа оказывается где надо. Несколько шагов, и последняя плита под ним издает приятный щелчок. Дилюк спешно повторяет его траекторию. А каменные квадраты тем временем разъезжаются, обнажая выемку в центре площадки. Скитающаяся звезда похожа на многие кольцевые катализаторы, которые Рагнвиндр видел в своей жизни — на тот же Парный нефрит или Черногорский агат. Шар потемневшей меди и золотых листов — их четыре, и вместе это напоминает звезду в глазу Кэйи. Вокруг парит бирюзовое кольцо, а над ним — еще половина, побольше, и она похожа на стрелу, которую завернули в дугу и у которой отломали острый наконечник, приделав его перпендикулярно к оперению хвоста. И вроде бы ничто не выдает в катализаторе его особость, да только глаз тьмы начинает пульсировать под тканью у Дилюка на сердце, а еще он слышит тихий звон, немного похожий на перезвон крыльев кристальных бабочек. — Ты… Слышишь? — хмурится он, присаживаясь ближе и прижимая к груди собственный беспокойный артефакт. — Да. Зов звезды. Удивительно, что слышишь ты. Ну… или нет, учитывая всякое. Кэйа серьезен, он склоняется и касается, пальцем очерчивает лепестки звезды. Пытается поддеть в руки, но действительно ничего не выходит. — Попробуй тоже, — предлагает он, выглядя чуток раздосадованным — как мальчишка, который надеялся, что именно ему удастся вытянуть меч из камня, как в древней легенде. — Зачем? — непонимающе встряхивает головой Дилюк. — Сам говорил, никто не может её извлечь. — Ты особенный, — жмет плечами Кэйа. — И ты ее слышишь. Попробуй. В сказках всегда находится кто-то, кто может невозможное, почему не ты? Дилюк прикусывает губу и двумя ладонями обхватывает катализатор. Скитающаяся звезда оказывается теплой на ощупь, будто прогретой солнцем. Она чуть отзывается на его элементальную энергию, как и любой катализатор для любого носителя глаза бога. Теоретически даже мечник вроде него способен, пусть и с очень большими оговорками, воспользоваться непривычным типом оружия. Некстати Дилюк сразу вспоминает, как пару раз в Снежной ему приходилось обороняться с помощью чужих катализаторов. Он не был создан для них, но на пару слабеньких огненных взрывов его хватило. Звезда так мягко покалывает ладони, будто просится, и Дилюк пытается оторвать ее от вместилища. И всё же её теплота обманчива — она не сдвигается ни на ноготь. Он пробует несколько раз, но безуспешно, и выпрямляется наверняка с таким же ребяческим разочарованием на лице. — Может, и мне дадите попробовать? — внезапный вкрадчивый голос прошивает под лопаткой. Дилюк оборачивается на звук так резко, что волосы рассыпаются у него за плечами. Черная фигура несколькими ступенями выше. Альвин Тур. *** — Горазд же ты путешествовать. Не устаешь с таким графиком? — Кэйа тут же оказывается плечом к плечу с Дилюком, они, не сговариваясь, оказываются между их находкой и Черный человеком с клинками в руках. — Надеюсь, Фатуи хоть командировочные тебе платят. Хотя вряд ли, учитывая, что ты даже не переоделся. Скинуться тебе на рубашку полегче? И пеньковый галстук? — Сколько слов, неужели соскучились по мне, господин Альберих? — вежливо улыбается Тур, медленно спускаясь к ним. Он действительно выглядит абсолютно как в Мондштадте — весь в черном и закрытом, будто закованный, одинокая сережка в одном ухе яростно блестит на солнце прозрачной каплей воды. — Я старался передавать приветы. — Это мы заметили, — цедит сквозь зубы Дилюк, следя за каждым движением. — Почему ты здесь один? — Что вы будете делать, избавившись от глаза тьмы, господин Рагнвиндр? - интересуется Тур, медленно продолжая шагать навстречу. — Вы так привыкли к артефакту. Он ваш по крови, если подумать. Скучать не будете? Нет такого, что вы будто потеряете крылья или руку? — Переживу, — коротко роняет Дилюк, всматриваясь в чужие глаза, которые невозможно прочесть. Как обычно, их противник безоружен. Почему? — Так что? Как насчет одной попыточки? — Альвин Тур улыбается, а его тон речи такой светский, будто они тут действительно готовы оказать друг другу по непритязательной приятельской услуге. — Или может, хотя бы согласитесь сразиться? — Соглашусь? Да с радостью, — на лице Кэйи вспышкой — бешеная улыбка. — Попробуй это! Он срывается вперед первым в выпаде, воздух пронизывает холодом, вспышка хищного глянцевого блеска — в Тура. Что-то не так. Что-то не так — все замирает. Дилюка будто заливает смолой, как муху в янтаре, не пошевелиться. Что-то не так — и смертоносные ледяные лезвия не достигают Черного человека, уйдя в ступени и плиты. Что-то не так — и он почему-то уже за его, Дилюка, спиной. Мир оживает, Рагнвиндр кувырком откатывается в сторону, меняя позицию по вбитой по самые кости привычке. — Ты же не ожидаешь, что сможешь тут чем-то поживиться, — холодно, с ломкой настороженностью в голосе заговаривает Кэйа, замерший в паре шагов с вытянутым к горлу Тура лезвием. — Не знаю, что ты сейчас сделал, но кажется, тебя это вымотало. Отойди. От блядского. Катализатора. Тур и впрямь тяжело дышит, по лицу течет пот, будто он разом поднял тяжелый груз. Дилюк аккуратно заходит ему за спину, страхуя Кэйю. — Поуважительней, господин Альберих, — заговаривает Черный человек глухим голосом, и это первый раз, когда Рагнвиндру кажется, что он различает в нем нотки трепета. — Скитающуюся звезду создавали еще в те времена, когда существовала целая земля без власти архонтов… Впрочем, ты ведь это знаешь, верно? — он поднимает глаза на потемневшее лицо Кэйи, глядит прямо в зрачок-звездочку. — Когда ты был в плену в моем лагере… Ты сказал так много полуправды, ведь она всегда лучше настоящей лжи... Заброшенный город, из которого ты родом... Он же вовсе и не город, верно? Скорее, ты потомок заброшенной цивилизации? Так что, сразимся? — Еще как, ублюдок! — Кэйа, оскалившись, делает выпад вперёд. И Дилюк успевает увидеть тень шока на его лице, когда сфера в руках Тура озаряется светом. …их отбрасывает обоих, точно взрывом, Дилюка безжалостно сносит спиной в нижнюю ступень, и хребет взрывается болью. В ушах звенит, и все, что он может разобрать в полумраке неверного, оглушенного сознания — как фигура в центре поднимает руку, над которой парит безжалостно сияющий пурпурным, пульсирующий, потрескивающий от напряжения шар. Как?! Он смог… да у него даже глаза бога нет! — Я один здесь, — произносит Тур, пока Дилюк через силу поднимается на руке, судорожно оглядываясь — Кэйа уже на ногах, по его виску льется тонкая струйка крови, — потому что все, кто увидит мою тайну, должны умереть. Альберих бросается вперед, кружащийся вихрь ледяных шипов — Дилюк ожидает треск реакции сверхпроводника, но ошибается. Тур взмахивает рукой, его серьга вспыхивает на солнце алым — и прямо по Кэйе проходится волна огня. Крик боли прошивает до костного мозга. — Кэйа! Дилюк вылетает вперед, не давая продлить атаку, темным маревом глаза тьмы сметая искры вбок — только видит краем глаза, как Альберих, упав на одно колено, воет, закрыв лицо руками. Проклятье, что вообще происходит?! Думать некогда, ярость клокочет, вырываясь наружу — взмах меча, и Дилюк сам спускает с клинка верного феникса, а вдогонку, на закуску, бьет тёмными цепями по проклятому противнику. Вспышка серьги, теперь бирюзовая. Потусторонний, нездешний страх иглами по позвонкам. Тур отбил цепи, как игрушку. Он затянул феникса без остатка в воздушный вихрь. И тот ринулся обратно, прямо в Дилюка, совмещенная мощь анемо и пиро. Он не успеет увернуться. — Ха! — резкий выдох сбоку. Ледяной щит пленкой закрывает его от атаки, горячий пар от реакции бьет в лицо, дезориентирует. — Кэйа, берегись! Альберих успевает закрыть его, но не себя — его вздымает потоком вверх, встряхивает, точно куклу — и швыряет вниз с такой силой, что Дилюку мерещится треск. — Нет!! — крик не своим голосом, рывок наперерез, и вовремя — глухой звон и грохот от столкновения клинка и гео атаки. Да как?! Откуда несколько стихий?! Так не бывает! Кэйа позади глухо стонет от боли, пытаясь подняться. Если я его не прикрою, Тур его убьет. А затем меня. Дилюк выступает вперед, оплетая себя тьмой, как доспехом. Вот уж не думалось, что с кем-то окажется сложней сражаться, чем с огромным автоматоном. Тур, ниже его на полголовы, стоит напротив, и от него тянет смертью, погибелью и мощью, катализатор в его руках сияет, а на его лице тем же сиянием — счастливая улыбка. Ничего общего с обычно сдержанным и спокойным Черным человеком, которого они видели до этого. — Сдохни! Чернота облепляет Тура, рвет будто зубами. Задуши его! Расщепи на кусочки! Артефакт жжет кожу, голову начинает заливать дурнота. Терпи, Дилюк, надо выложиться и наконец избавиться от него. Избавиться… Черное лопается, стекает. Тур стоит невредимый, вокруг него — влажный, надежный кокон гидро. Ублюдок! Жидкость вздымается с плит, бьет комом под дых, окутывая тело. Хруст, и тело охватывает холод, смертельный холод. Мир рушится, опрокидывается набок — или это рушится он. Тур черным ангелом оказывается совсем рядом, его лицо расплывается в преломлении заиндевевших ресниц. Глухой крик. Кэйа появляется в поле зрения сбоку, рубящий удар рассекает воздух. Тур уворачивается, закрываясь ледяным щитом — тянет вторую руку вперед. Острая вспышка по глазам, как от молнии, и запах озона в воздухе. Нет! Жар взрывается, заставляя наконец лопнуть его ледяную колыбель. Он успевает закрыть собой опрокинутого на спину Кэйю, бледного, полуприкрытое веко, закатывающийся глаз. Нет, нет. В наросший на Дилюка черный кокон с силой бьет новая волна электро, тот трещит, но выдерживает. Его всего передергивает от отдачи, но эта боль — ничто с той, что внутри. — Кэйа! Приди в себя! — он в сердцах бьет кулаком по чужой груди. Альберих охает, веко подрагивает. — Держись за мной, никуда не лезь! — с яростным облегчением выкрикивает Дилюк. Встать под повторяющимися безжалостными ударами оказывается непросто. Во рту уже давно стоит привкус крови, из носа течет. Биться. До последнего. Расчет только на себя. Кэйе с его одной стихией нечего противопоставить этому чудовищу. Тьма, только тьма, только порча может помочь. Он с трудом справляется с тем, чтобы отбивать атаки то и дело меняющейся, как по щелчку пальцев, стихии. Тур уже тоже потемнел в лице, уже не может переключаться так же часто, губы то и дело сводит болезненная судорога. Кэйа сзади пытается подняться, раз за разом — и никак не может. Семеро и Селестия. В глазах начинает медленно темнеть. Сейчас он упадет, и все закончится. Их оставят лежать мертвыми на песке, в тысячах миль от дома. Аделинда даже не узнает, что с ними случилось… — Пригнись! Он пригибается. Кэйа выбирает время, буквально доли секунды, когда Тур меняет свою стихию на гидро. Интересно, сколько Кэйа копил выпад такой силы — Тур буквально превращается в глыбу льда. Дилюк, сплевывая кровь, отшатывается назад. — Бежим! К тому храму с фресками рядом! Артефакт показывал туда! Помоги! — хрипло кричит Кэйа, судорожно цепляясь за его руку. Они бегут. Бегут как в последний раз. Дилюк онемевшей рукой тащит Альбериха, сзади — треск и потом взрыв, их чуть не опаляет упавшим огненным шаром, но Кэйа использует свой щит, а Дилюк — энергию порчи. — Мать твою, шевелись, пирожок, иначе испечемся в края! Колоннада храма приближается медленно, как в дурном сне. Песок под ногами идет волной от вызванной чужой рукой геоконструкции, Дилюк прыгает вперед, ощущая надрывную боль в спине. Чем он нам поможет, этот храм... На последних искрах доверия к Кэйе он волочит того на себе. Тень колонн накрывает их. И Кэйа резко упирается ногами и прокручивает Дилюка на силе инерции, отшвыривая вглубь, оставаясь между ним и Туром. Он болезненно влетает боком в стену, подворачивая ногу. — Нет! — беззвучно выдыхает Дилюк в ужасе. Он видит фигуру сзади, Тур — это больше не Тур, это не человек, вокруг того — темное грозовое марево, расщепляющее песок. Он не бежит, он парит в воздухе, неотвратимый. Эта туча сейчас врежется в Кэйю, и тот умрет. Вспышка, острее всех предыдущих, обжигает, слепя, он жмурится до боли. Грохот, будто небеса обрушились на землю, вынуждает в придачу зажать уши. Земля содрогается, и за гулкой осыпью камней медленно выходит из-под савана давящая тишина. Веки перестает жечь, и Дилюк распахивает их с ужасом. Черное… Черное стелется за уже знакомой стеной света. В арках над ним и по бокам загораются символы, загораются огни, загораются орнаменты звезд в древней глине. Вспыхивают, будто узнавая. Перед барьером — Кэйа, властно раскинувший руки, в одной — знакомый кинжал, с другой капает красное. А символы всё зажигаются и зажигаются, заливая всё светом. Полыхают, приветствуя знакомую кровь. Барьер. Барьер остановил Тура. Тур расшибся об эту преграду, как морской вал об изножье крепости. Тур по ту сторону смеется устало, выпрямляясь и сплевывая кровь с разбитых губ. Теперь — снова лишь человек. — Проклятье, Альберих, — Черный человек улыбается, подняв голову в небо. В его руках рассыпается по частям легендарный артефакт, тот самый, которым никто не может управлять, это же все знают… — Вроде просто четверка… А сколько проблем от тебя… — Шестерка, может? — вежливым, но запинающимся голосом поправляет Кэйа, пятясь шаткими шагами и тяжело врезаясь спиной в стену, пытаясь не рухнуть на пол, и Дилюк с трудом поднимает себя самого с пола, подпирает плечом, хоть и еле держится тоже. — Может, — усмехается Тур, откидывая волосы со лба. Он выглядит изможденным, но отчего-то довольным, пот стекает по изящной скуле и капает с точеного подбородка. — Знаешь, а я передумал. — Насчет… чего? — голос Альбериха всё сильней дрожит, и Дилюк пытается собраться с силами, поддеть под плечо, увести отсюда. Черный человек, под чьими ногами небрежно лежат обломки Скитающейся звезды, выпрямляется, отряхивает одежду, будто ничего не было, не крошились камни и не сотрясались небеса, не свистел ветер и не пели огни и льды. — Передумал тебя убивать, — поясняет он. Только Тур может пообещать это вежливым голосом так, что Дилюк чувствует ледяной ком в желудке. — Что бы ты от него не хотел, не получишь, — шипит он, выступая на полшага вперед. — Кем бы ты не был… Можешь играть в игры… Можешь управлять чуждыми артефактами… Черный человек заливается смехом, тонко усмехается, встречаясь с ним взглядом. — Чуждыми? Я-то как раз знаком с ними лучше, чем вы думаете. Но это совсем другая история. А пока — до новой встречи. Я же знаю, я действительно не смогу преодолеть этот барьер. Он поворачивается спиной, делает жест ручкой. Кидает взгляд через плечо. — Слышал, вы любите присматривать за потерянными детьми, бывший капитан кавалерии. Интересно, юная рыцарь, обожающая взрывы, похожа на своего любимого старшего братика? Кэйа с полупридушенным всхрипом совершает рывок вперед, тут же падая в бессилии на одно колено: — Только попробуй. Только… посмей, я тебя… Я тебя в спираль заверну и твоей же матери как противозачаточную впихну! Ты меня… Понял?! Тур лишь смеется, удаляясь. Его фигура тает в песках, Дилюк провожает ее до тех пор, не моргая, пока не начинают слезиться глаза. Мерцающий светящийся барьер заливает всё мягким перламутром. Тьмой Тура не одолеть. А вот светом — да.