Впуская, вернись

*** Внутри тихо и благоговейно, как в церкви ночью. Дилюк на секунду прикрывает глаза, вдыхая запах прелой соломы, тёплый аромат влажного дерева, сухой привкус ржаной муки, ощутимой аж до пыли на губах. От низкого, ровного гула дрожит внутри. Мельница не может такой родной, не может работать здесь, в Бездне, но… Под перестук незримых механизмов он медленно делает несколько шагов вперед, пытаясь привыкнуть к полутьме. Свет бьется раненой птицей откуда-то сверху, ломится через щели и зацепы. Кэйа глухо стонет за его плечами, пока Дилюк медленно, аккуратно спускает его с плеч на тонкую соломенную плетенку, на которых, бывало, ночевали и они когда-то. Далеко и давно, под светлым даже ночью небом Монда. — Тише. Тише. Всё, уже всё, — он лихорадочно проводит целой рукой по влажному Кэйиному лбу, и тот судорожно вздрагивает под пальцами. — Х-хорошо, — голос Кэйи надтреснут, как старый жернов. — Я всё равно… всё равно… Правда, я… Я пытался… Дилюк… — Тише, пожалуйста. Не надо разговаривать. Альберих еле-еле кивает и застывает на полу, прикрыв глаз. Можно видеть, как грудная клетка яростно ходит вверх-вниз под насквозь мокрой тканью окутывающей его простыни. Дилюк садится на колени около него, неспособный думать ни о чем, кроме него: — Позволишь? Тот не отвечает, всё еще слишком занятый хриплым дыханием, и Дилюк чуть слышно касается рубашки и запускает пиро реакцию. Пар на секунду вздымается облачком, Кэйа вскрикивает и впивается рукой в плечо Рагнвиндра. — Нет! — Тише… — дрожь пронзает позвоночник, Дилюк успокаивающе поглаживает внутреннюю сторону тонкого запястья, не вырываясь. — Я просто высушил одежду. Всё нормально. Всё хорошо. Кэйа глядит на него с ужасом, застывшим в зрачке, затем медленно разжимает руку и отпускает хватку. Снова замирает, кажется, попытавшись подогнуть к груди колени перед этим, но дернувшись от боли и останавливаясь. Дилюку очень хочется погладить его по голове, или обнять, или хоть дотронуться, но он с нарастающим отчаянием понимает, что совершенно не знает, сможет ли он сделать это в ближайшее время. И сможет ли вообще. Во имя Селестии, да почему. Надо перестать ужасаться. Надо позаботиться о Кэйе. Кэйе нужна его помощь. — Я сейчас вернусь, — он старается сделать голос уверенным и теплым. Получается, кажется, плохо, лично он слышит только хрип. — Поищу что-нибудь полезное для перевязки. Сжатое сердце раздавлено в кровавую кашу. Ему так страшно. Он обходит мельницу как во сне: она похожа на любую из мондштадских, не являясь копией ни одной из них, сводя с ума бесконечным подъемом наверх. После трех пролётов Дилюк сдается, садясь на пол и тихо заскулив от боли и тоски. Они снова в иллюзиях, совсем одни и… И отчаяние — непозволительно. Дилюк сжимает зубы, поднимается и обшаривает ящики и бочки на обследованных трех этажах. Обыск не занимает много времени и приносит ему бутылку с чем-то спиртным, пару конских попон, несколько чашек и мисок, два хороших жердя, сухие травы, высушенные коробочки мака. Негусто, но лучше, чем ничего. Один из жердей он тотчас привязывает обрывками попоны к сломанной руке, закрепляя ее и приматывая к телу. Делает несколько жадных глотков, спирт обжигает горло и бьет жаром по глазам изнутри, заставляя картинку плыть. Спиртом же он обрабатывает раны на ногах. Спиртом же заливает своё до сих пор кровящее полуоткушенное ухо, так сильно сжав зубы, что челюсть скрипит от натуги. Он с трудом отлепляет от кровящей массы волосы, неловко убирает на другую сторону. Дышит натужно, согнувшись пополам и давя приступ тошноты. Он справится. Ему надо держать себя в порядке и максимально возможном здравии, потому что больше им рассчитывать не на кого. Когда черные мушки перестают плясать в поле зрения, он возвращается на этаж. Кэйа не поднимает головы и глаз не открывает. Вид его недвижимой фигуры, застывшей на боку, то, как он сжал между собой руки до побелевших костяшек и прижал их ко рту, вызывает у Дилюка новый приступ давящей боли под сердцем. Как же ему, наверное, было страшно. Он наверняка выл раненным зверем, отбиваясь от этого отродья. — Кэйа, — тихо зовет он, вновь присаживаясь рядом и накрывая босые ноги целой попоной. — Ты меня слышишь? — У… к… — еле различимый шепот в ответ, тень от тени. — Л…люк. Селестия, что же он с тобой сделал. Как превратил твой вечно язвительный голос в этот морок. Как вытащил нежное сокращенное имя, которое ты не произносил много лет. — Кэйа, мне нужно будет дотрагиваться до тебя, — решительно встряхивает головой Дилюк, морщась от своего же движения и прикусывая губу. — Прости. Альберих только шумно выдыхает и обреченно прячет лицо в ладонях. Выбора всё равно нет, так что Рагнвиндр, отчаявшись затушить костер внутри себя, просто делает вид, что так и надо. Что внутри него уже нечему гореть. С помощью своего элемента вызывает небольшой огонек, парящий рядом. Аккуратно приподнимает пряди волос, находя длинную полосу рассеченной кожи. Промакивает кожу тряпкой, смоченной в спирте, игнорируя болезненное шипение. Шить нечем. — Ты сможешь создать льда? Тишина такая долгая, что Дилюк уже решает, что Кэйа совсем отключился, но он всё же сдвигает руку, делает малозаметное движение пальцами, и рядом с ними образуется россыпь кубиков. Альберих тут же заходится очень тяжелыми хрипами и перестает реагировать на что-либо. — Прости, — снова просит Рагнвиндр, собирая этот нелегкий дар в миску, а часть сразу заматывая в импровизированную повязку и прилаживая всё это на затылке. Движения неловкие, деревянные. Из-за одной руки, точно из-за неё. Перевязать израненные запястья. Немного льда на смуглую шею. Та начала опухать, а следы удушья — багроветь. Только не думать. Когда он берется за то, чтобы обработать раны на лице, Кэйа вдруг снова выходит из своего полузабытья и резко хватает Дилюка за запястья. — Нет! Не трогай. Нет, — глаз блестит отчаянием и яростью. — Не трогай. Прекрати. — Кэйа, это я. Я быстро. Мне нужно убрать грязь из… раны на щеке хотя бы. Хорошо? Он медленно кладёт руку на лицо, а Альберих всё равно сжимает пальцы на его запястье, настороженно вглядываясь и шумно дыша на каждом прикосновении ткани. Всё громче, лихорадочней, будто ему не хватает воздуха. — Хей-хей, тише. Посмотри мне в глаза. Кэйа? Кэй? Тот окончательно теряет контроль над собой: смыкает пальцы намертво, зажмуривается, а тело накрывает безумная дрожь. — Ах… ах… ах… — он через усилие пытается втянуть воздух, бледный, с искаженным лицом. — Кэйа! *** …когда-то, много лет назад, когда Альберих еще не успел толком обжиться на винокурне, приключилась история. Дилюк сидел где-то на задворках и тихо, угрюмо ревел себе в кулак. Рёв был вызван рядом причин, включающим в себя драку с одним очень мерзким парнем на пару лет старше его, втык за эту драку от Аделинды и ощущение несправедливости – он же дрался не просто так, он защищал девочку от приставаний этого длинного! Сбоку вдруг вырос Кэйа — тогда по-детски смешной, чрезмерно худощавый, с этим вечным вихром на затылке — и тут же оказался рядом, протягивая ему платок и немного испуганно глядя на юного Рагнвиндра: — Ты чего, вытри быстрей, — сдавленно прошептал он сквозь зубы. — Сюда идет Таннер, я могу его отвлечь. Дилюк недоуменно уставился на синеволосого пришельца, к которому еще не до конца привык: — Отвлечь? Зачем? Пока он задавал вопросы, Кэйа спешно протер ему лицо и тут же вздрогнул, оборачиваясь на шаги взрослого. И даже сначала преградил тому путь. Когда же Таннер миновал “заступника” и вполне благодушно взялся утешать Дилюка, Альберих смотрел на реакцию взрослого с недоумением, остатками страха и растерянностью. Будто ожидал чего-то совсем другого. Еще через несколько недель случилась другая история. Кому-то из местной детворы не понравился странный чужак, и они решили это максимально громко сообщить, а потом еще и показать. А после поражения в драке додумались что-то вякать про его отсутствующих родителей. Дилюк забрел к Кэйе ночью после случившегося, а тот сидел на кровати, обхватив себя руками, и тяжело, шумно дышал. Когда растерянный Рагнвиндр забрался к нему и обнял, тот уткнулся в его плечо и давился своими вздохами, пока не подстроился под чужое дыхание и не замер, почти сразу засыпая. Спустя время Дилюк понял, что эта причудливая реакция по какой-то причине заменяла Альбериху слезы. *** — Кэй. Я здесь. Дыши, пожалуйста, — Дилюк очень аккуратно придвигается ближе к дрожащему телу. — Всё уже закончилось. Ты не там. Ты со мной. Альберих лихорадочно хрипит, вжимается лбом в плечо, хватается, будто тонет. Дилюк, пытаясь проглотить горящий ком в горле, кладет руку ему на… бездна, куда положить? нельзя на шею, на грудь не стоит, куда?.. опускает на ключицы, чуть касаясь. Принимается легкими нажатиями постепенно задавать другой темп, чтобы замедлить дыхание. Проходят минуты, и наконец Кэйа перестает задыхаться, пальцы разжимаются. Он обессиленно склоняет голову вбок и обмякает. — Прости, — еле слышно вновь и вновь просит Дилюк, позволяя себе пару поглаживаний по коже, прежде чем убрать руку. А впереди спина, и надо понять, скрыл ли Альберих еще какие-то травмы. И сил никаких, голова гудит от усталости, жара и печали. Может, и хорошо, что Кэйа отключился. Пожалуйста, пусть ему не будет так плохо. Дилюк поднимает простыню на подрагивающем теле снова, теперь решительно и открывая всё тело. Вздрагивает, закусывает губу до крови, потому что теперь, при неровном свете огонька хорошо видно: нихрена не обошлось. Вот след укола в сгибе локтя. Вот следы пальцев, яркие до синевы. Это — зубов. Это — проклятого стола, а это… Это еще что? Приходится присмотреться, чтобы понять, что за краснота расползается по коже поясницы. А там алый, пузырящийся ожог размером с ладонь, с четкими, как от металла, краями. Этакая метка. Я был тут. Дилюк в бешенстве рычит и впивается пальцами в лицо. Ненавижу. Ненавижу. Ублюдок, почему я тебя уже убил. Надо было тебя всё-таки в кипятке сварить, мразь, выродок… Ну знаешь, Кэйа, если всё это — мало чего успел сделать… Когда Дилюк наконец заканчивает, он просто садится к стене и закрывает глаза. Тут же засыпает. Кэйа приходит к нему и во сне – правая половина лица и тела залита кровью. Синий глаз мерцает в темноте. — Я этого не хотел, — говорит Альберих. — Я знаю, — отвечает Дилюк. — Мне так жаль. Я так хотел вернуться с тобой. — Так вернись! Вернись! — он тянет пальцы, но Кэйа — тень ускользающая — будто бесплотен и материален одновременно. Протекает сквозь руки, смыкает ладони на лице и глухо, болезненно стонет не переставая. Как призрак, которому не видать покоя. Дилюк просыпается и понимает, что звук настоящий. Тут же оказывается около Кэйи, покрытого испариной и очень горячего. Тот в бессознательной муке скребет обломанными ногтями по полу, и Рагнвиндр ловит его руку, аккуратно заворачивает окровавленные пальцы в ткань. — Ты обещал вернуться со мной. Ты вернешься со мной, — лихорадочно повторяет он ему фразу из сна, будто Кэйа может сейчас услышать и понять. — Мы вернемся. Вернемся вместе. А может, и может. Услышав голос Дилюка, Кэйа немного притихает, жмется, хватает его руку. Дилюк ложится вплотную к нему, прижимая голову к плечу. Кэйа, тихо заскулив, закапывается носом в его волосы. Почти перестает двигаться, только болезненно выдыхает время от времени. Сердце, до этого медленно стираемое в кровь наждачкой, сейчас взрезано до сердцевины. Почему они всегда страдают? Отец, Кэйа.. А он может только держать их на руках и смотреть… Это… это нечестно… Дилюк понимает, что он плачет. Он знает, что это пьяные слезы, что алкоголь догнал его. И всё же ему не легче. *** Дышать тяжело. Будто на грудную клетку навалили мешков с песком. Как те, которые иногда для тренировок используются. Пыльно-серые, неповоротливые мешки. Мешки бывают неповоротливыми? Он сам сейчас как мешок. Тело точно прибито собственным весом. Кэйа с трудом втягивает носом еще одну порцию воздуха. Горло отзывается раздраженной судорогой, тянет кашлять, как будто он проснулся на берегу реки после ночного купания, опрометчиво не зажигавший костер. Может, и к лучшему, что не зажигал. Костры – это больно. Больно. Больно. Горит. Горит. Горит… … Голос из тьмы: — Кэйа. Пожалуйста. "Пожалуйста" что? Мысли путаются. Со звуком, неприятно напоминающим стон, Кэйа пытается приоткрыть глаз. Удается не сразу. Из темноты выступает знакомое бледное лицо. В попытке сфокусировать взгляд Альберих щурится и болезненно охает, потому что череп будто смыкает металлической скобой. Закрывает глаз обратно, сдавленно мыча. К губам что-то прижимается, рука аккуратно приподнимает его голову. Кэйа ежится, мир крутится колесом. А рука, она такая холодная. Или это он горит. — Кэйа. Слышишь меня? Выпей, я помогу. Пить. Попить было бы неплохо. Кэйа с трудом размыкает челюсти — оказывается, он сжимал их намертво, аж скулы свело, — позволяет Дилюку придержать голову, жадно глотает жидкость из чашки. Пахнет… маком… Дилюк… Дилюк. Да, Дилюк. Он его забрал оттуда. Точно. Пришел, пахнущий яростью и кровью, и острой тревогой, и нежностью, и забрал. Внутри живота закручивается узел. Кэйю начинает трясти, да так, что зубы стучат, и он задыхается. Проклятье, это просто дыхание, почему так тяжело. — Кэй, — голос Дилюка звучит прохладной искрой во тьме. Его рука еле соприкасается с кожей. — Кэй, дыши. Чуть медленней. Вот так, давай. Альберих старается, с трудом удерживает слишком быстрые истеричные вдохи, следуя за ритмом, что задает ладонь. Почему-то вдруг замечает, что Дилюк положил его на правую сторону. Помнит, что тот никогда не спит на левом боку — не любит, чтобы свободный от повязки глаз утыкался в подушку. Внутри все колет, и скручивает, и перемалывает, и дыхание опять сбивается. Приходится начинать заново. Дилюк, чуть касаясь, кладет ладонь на лоб, и она такая прохладная. Аж скулить хочется. Кэйа вжимается в нее, стараясь делать только маленькие движения и очень аккуратно. Иначе голова опять пойдет адским кругом, и позвоночник загорится огнем. Его и так печет. Особенно поясницу. Там… Там, где… По телу опять проходит дрожь, заставляя тихо взвыть. В ушах нарастает звон. Чернота. Сознание снова возвращается, когда лица касается влажная холодная ткань. Кэйа опять распахивает глаз, на этот раз выходит лучше. Изображение Дилюка плывет, будто Альберих смотрит из-под воды. Он так близко, и глядит с такой тревогой, и протирает его лицо от пота. Дурачок, я ведь не ранен. Это ты ранен. Ты пришел, а твоя многострадальная рука пропитана кровью, и волосы. Я помню. Так что это за тебя беспокоиться надо. А на мне только ушибы, ссадины. Ну, кажется, температура поднялась. Из-за ожога. Или чего-то еще. Кэйа хочет спросить, где они. Узнать, как там его, Дилюка, рана. Сказать, что он в порядке. О чем-нибудь пошутить, чтобы снять с его физиономии эту глупую скорбную маску. Например, про то, что Дилюк покатал его на спине, прямо как в детстве. Или еще про что. Приоткрывает губы, изнутри все загорается. С трудом успевает склонить голову чуть в сторону, и его рвёт, выворачивает наизнанку, мышцы живота аж пульсируют от позыва. Желудку почти нечего выдавать, идет только горькая желчь. Черные мушки перед глазом, уши точно накрывает подушкой, звук глохнет. Боль от потревоженных позвоночника и головы накрывает лавиной. —…. Кэйа! — голос сквозь черноту, и его придерживают, и кажется, снова протирают лицо. И губы, и скулу раздирает тупой болью. Так. Спокойно. Спокойно. Спазм сейчас пройдет. Дышим. Дышим. Надо бы отползти в сторону, но сил нет. Дурацкий организм, перестань разваливаться. Не совестно тебе? Стыд вдруг такой острой иглой пронзает изнутри, что Альберих дергается и прикусывает щеку изнутри. Дилюк видел его… там. А потом нес, как половую тряпку, на себе, и сейчас… Он не должен меня таким видеть. Со мной возиться. Особенно когда… Когда этот снова со мной… Нет. Нет. Нет. Мысли забиваются во все уголки извилин, и от них никуда не деться. — Зачем ты мне соврал? — вдруг слышит он горький голос. Кэйа крупно вздрагивает и распахивает глаз, надеясь, что ослышался. Но Рагнвиндр приоткрывает губы снова, и интонация у него как у потерянного ребенка, и лицо такое же, и о падшие боги, по его лицу текут слезы. — Почему ты мне соврал, Кэйа?.. Про то, что он… Я же просил… Просил не врать мне… И он действительно обещал не лгать, и вот, пожалуйста, нарушил слово. Опять. Хочется отвлечь, сбить по старой привычке — о чем соврал? С чего взял? Заговорить зубы, убежать. Но они слишком уж близко подошли друг к другу. Больше так не выходит. Он безоружен, и виноват, и последнее, из-за чего он хотел бы потерять Дилюка – это из-за такой дурацкой лжи. Паника. Надо подумать, надо подобрать слова, но с губ срывается еле слышное и лихорадочное: — Не хотел, чтобы ты… Ты не должен быть связан с… таким… Люк, прости… Прости меня… Страх смыкает горло, Кэйа выворачивает голову и пытается нащупать взором Рагнвиндра. Тот — на вытянутую руку от него, бледный как смерть и с расширенными глазами, в которых боль. Я не хотел опять делать тебе больно. Какой же я… Только не уходи. Не надо. Я не могу, разучился без тебя, не вынесу снова оставаться один. ХВАТИТ МЕНЯ БРОСАТЬ ВЫ ВСЮ ЖИЗНЬ МЕНЯ БРОСАЕТЕ Я БОЛЬШЕ НЕ ВЫДЕРЖУ СЛЫШИШЬ Или ты оттолкнешь меня не из-за лжи, а потому что я… грязен?... После него? В голове что-то взрывается, и из горла вырывается крик боли. Он цепляется пальцами за пол и кричит, кричит, потому что то, что внутри, жжет до кости и не находит выхода. И дышать опять нечем, и видимо, не будет. Дилюк резко дергается, поднимаясь - НЕТ ПОЖАЛУЙСТА - … падает рядом с ним, пальцы — нежной, чуть ощутимой пляской по плечам и шее. Лихорадочно касается губами даже не лба — челки, воздуха над кожей, и внутри Кэйи боль начинает проваливаться куда-то, рассеиваясь. А кислород — доходить до легких. — Кэйа, придурок ты проклятый, — злость в шепоте вообще не сочетается с тем, как бережно его обхватывают руки, — что в твоей голове, идиот? Что там творится в ней, Кэй? Хиличурл ты нечесаный, дубина, остолоп, дыши… Дыши, я говорю! Я тебе железный, что ли? Я как должен постоянно смотреть на то, как ты задыхаешься? Это пятый или шестой раз? Ты хоть понимаешь, как я… — Дилюк давится фразой и отчетливо всхлипывает. — Кэй… Архонты, что он с тобой сделал… Прости… Прости меня. Как я мог позволить ему сделать это с тобой? Как я это допустил? У тебя тело все в отметинах, и… ты не давал себя трогать, и в отключке просил прекратить… Кэй… Кэйа приоткрывает глаз. Дилюк лежит напротив него и некрасиво плачет, зажимая рот ладонью. Сердце пропускает удар. Он с усилием сдвигает руку и неловко кладет пальцы Рагнвиндру на висок. — Дилюк… — Не смей. Утешать. Меня сейчас. — Люк… — Я серьезно. Я тебе… голову оторву… — Но тебе… плохо. И ты правда… не виноват. Ты сделал… всё сделал как надо. Ты его убил. Ты… вытащил меня оттуда, — слова еле-еле вылезают изнутри. — Кэй! — Дилюк почти кричит, распахивает глаза, глядит почти с ненавистью, и Кэйа застывает в легком ужасе, неотрывно глядя в алые озёра. — Ты не должен сейчас думать обо мне. Сейчас именно я должен думать о тебе, идиот. И ты до сих пор считаешь, что я брошу тебя, как котенка, как только что-то пойдет не так… Как ты так можешь? Как ты можешь так думать о себе? А обо мне? Он обхватывает его лицо ладонями, невероятно бережно, всё ещё едва касаясь. Кэйе одновременно так больно и так тепло, что он издает что-то, очень похожее на сдавленный всхлип. — Ты вечно прикидываешься, что всё хорошо. Пытаешься заслужить… то, что уже давно не надо заслуживать. А может, никогда и не надо было, — Дилюк поглаживает кожу, и Кэйа растерянно хлопает ресницами. — До последнего пытаешься оградить меня от плохого и взять огонь на себя. Мол, я-то выдержу, меня не жалко, а вот Дилюка надо поберечь, да? В ПЕКЛО ЭТО, КЭЙА. Ты… ты не расходник, и не неудавшийся образчик каэнрийской крови, чтобы так с собой обращаться. И я больше не совершу эту ошибку – не обвиню тебя в том, что тебе неподвластно. Мне было страшно, я вечно требовал с тебя обещаний, но вот тебе моё – я обещаю быть на твоей стороне. Всегда. Если ты солжешь, я разберусь, почему. Если ты влипнешь в любую историю, я встану за твоей спиной. И уж конечно, — глаза яростно сверкают, — если тебе сделали плохо, ты точно никак не можешь оказаться в этом виноват в моих глазах. Рагнвиндр наконец замолкает с несвойственной ему длинной тирадой, и Кэйа в онемении его разглядывает. Он когда вообще успел проникнуть настолько глубоко? Как он умудряется трогать его даже сейчас так, что хочется не бежать, а приникнуть с кошачьей лаской? Почему и как он смог сейчас залить каждую из ранок целебным раствором? При этом вывернув свои переживания наружу, не побоявшись, когда он научился, ведь страшился столько времени? — Я тоже тебя люблю, - хрипло шепчет Кэйа, потому что это единственное, что он сейчас чувствует. Теперь уже у Дилюка округляются глаза, и он выглядит забавно-разгневанным, потому что, кажется, не понимает. Потом понимает. Лицо становится грустным, и спокойным, и будто светится изнутри, и он нежно касается губами виска Кэйи. От него почему-то тянет спиртом. — Спасибо. А теперь — тебе надо отдохнуть. Кэйа обессиленно кивает и отключается снова. *** Просыпается он резко, как от толчка. — Дилюк? — тут же окликает, даже не успев подумать. Слышит сдавленный вздох, над лицом мелькает тень. — Я тут. Кэйа пару раз на пробу моргает. Пытается думать. Более-менее успешно. Мозг уже не затянут пеленой и не пытается запечься в собственной черепной коробке. — Выглядите отвратительно, мастер, — беспокойно цокает он, оглядывая склонившуюся над ним фигуру. — Боги и Селестия. Что с твоим ухом? А рукой? Что за кошмар? А лицо? Ты вообще спал? Дилюк, с синяками под глазами и совершенно измотанным видом, бледно улыбается: — Видел бы ты себя. — Где мы? — суматошно интересуется Кэйа, озираясь. Он почему-то никак не может удержать ни одну мысль надолго.. — Сколько я спал? И почему ТЫ не спал, придурок? — он находит в себе силы и тыкает Рагнвиндра в плечо с укоризной. — Интересно, как быстро я соскучусь по времени, когда ты лежал молча, — хмыкает Дилюк, но в его голосе дрожит боль. Кэйа протягивает вперед руку и нежно проводит по щеке: — Надеюсь, что очень быстро. Я буду стараться. Нет, серьезно, ухо?.. Это он? — голос против воли дает жуткого петуха, и Дилюк молча кивает, всем видом показывая, что расспросы не нужны. И Кэйа стихает, растерянный и разломанный. Бок ужасно затек. Он пытается чуть сдвинуться, немного изменить позу – и тут же давится болезненным шипением, застывая. Дилюк тут же хватает его за плечо: — Ошалел? — Надеялся, что уже прошло, — Альберих обиженно кривит губы. Скрежещущая боль в висках и хребте злобным эхом проходит по телу. — Я бы спросил, не вышибли ли тебе все мозги из твоей дурной головы, но боюсь, вопрос получится риторическим, — жестко отрезает Рагнвиндр. Тут же прикусывает губу, смягчается. — Хочешь что-нибудь? — Для начала — ответы на свои вопросы, — бурчит Кэйа, пытаясь расположить свою голову заново так, чтобы она не пыталась отвалиться. — В Бездне. Так что вопрос про время бессмысленен. Это призрак… заброшенной мельницы, вроде того. Пришлось укрыться здесь от внешнего, — Дилюк устало выдыхает, и у него отчетливо дергается глаз, — врага. Тур заточен, всё сработало. А этот — мертв. Последнее он произносит таким стальным тоном, что Кэйа почему-то начинает нервно смеяться. — Почему ты, блять, смеешься, — не меняясь в выражении лица, отсекает Дилюк. — Представляю, как ты был рад его угробить. — Я не был рад. Он чуть тебя не убил. — Ну не умер же бы я, перестань, — Кэйа умудряется рассмеяться снова. Почти сразу чувствует, как смех застревает в горле. Рагнвиндр одаряет его таким взглядом, что не только смех — воздух застрянет. Дилюк склоняется ближе и глядит прямо в глаз своим алым прищуром: — Неужели. Кэйа нервно вздрагивает и прикусывает губу: вздрагивать нынче больно. — Ну… да? С чего бы? От такого не умирают, Дилюк. В просветлевшей от температуры голове есть свои плюсы, бесспорно. Но и минусы тоже есть. Потому что он догадывается, что Дилюк снова был заперт со своим страхом потери близкого человека. Потому что он вспоминает, в каком тумане прошли последние часы. И что к этому туману привело. Тошнота, омерзение. Проклятье, нет, я не собираюсь думать. Я не могу. Внутри ворочается отвратительная чернота, и Кэйа запирает ее там, в глубине, задвигает так далеко, как может. Дилюк тем временем мрачнеет: — Ты как ребенок. Пытаешься убедить себя – и зачем-то еще меня – что всё в порядке. Будто если ты не озвучишь происходящее – ты его отменишь. — Я так сильно тебя напугал? - аккуратно спрашивает Кэйа. Снова берется гладить Дилюка по лицу. Тот опускает глаза. Ресницы бросают тень на щеки. Красиво. — До смерти. Ох, Дилюк. Глупый ты мой. Любимый. Он старается касаться пальцами так бережно, будто Рагнвиндр сейчас сплошная больная рана. Может, так и есть. — Ну что же ты так себя накрутил, — пытается приободрить его Кэйа, стараясь сделать голос поуверенней. — Я в норме… — Ты не в норме, — Дилюк всё еще очень бледный. — Ты почти не приходил в себя. Ты буквально не в состоянии двигаться. Ты вообще, нахрен, не в норме, Кэйа. Так, надо плавно вытащить его из этого колодца. Это невыносимо. — Ну разве не видишь, мне же уже лучше, — тихо и убедительно сообщает Кэйа, запуская пальцы в суховатые красные прядки и накручивая их на пальцы. — Жара сейчас не чувствую. Это твое питье… Ты сделал маковое молоко, серьезно?... Ого, я только сейчас понял… Мастер Дилюк дает мне наркотики, вау… Это тебе эти… знания из Снежной того? Пригодились? Безумие, а я-то думал, что такой мозг путаный, но ведь сработало, да? Умница же, а? Так что я отлежусь немного, и…и… Глаз вдруг цепляется за бинты на собственной руке. Воспоминание простреливает мозг с силой и скоростью разряда. Выдернуть руку, любую из двух, выдернуть, ему нужно освободиться, выбраться, выдернуть, можно хоть с клочьями кожи, хоть с выбитыми пальцами, почему не выходит, нет, нет… Кэйа застывает, не в силах продолжить фразу. Кисть лихорадочно дрожит. Остановись, тупица. Нельзя туда думать. — Кэй, — тихо зовет Дилюк. На автомате тянет руку к нему — и тут же роняет на полпути. Ох, как больно-то! — Ну уж нет, — яростно взвивается Кэйа, глядя на это. — Знаешь, нет. Не вздумай делать меня… неприкасаемым. К черту эту стратегию. Трогай меня. Я не фарфоровый. И я, мать его, не выдержу ещё раз заново привыкать к любым прикосновениям. Или ты не хочешь до меня дотрагиваться? — зло цедит он, уставившись в лицо Рагнвиндра. Не надо выплескивать на него раздражение. Остановись. — Хочу, — еле слышно и немного испуганно отзывается Дилюк, и Кэйе становится очень стыдно за свою вспышку. — Я просто не знал… как это будет тебе. Стыд становится еще острей. Альберих ловит руку Дилюка и прижимает к своему лицу. Теплая. И знакомая до каждого выступа косточки. Нарастающая внутри лавина приостанавливается и подтаивает. Наверное, я ужасно несносный, когда вот… такой. — Иногда мне непонятно, как ты меня терпишь, — сообщает Кэйа, прикрывая веко и потираясь щекой о ладонь. — Иногда мне тоже, - сопровождается фраза тяжелым вздохом, но в голосе слышно облегчение. — Дилюк, ложись поспи, ладно? Видишь, я уже не пытаюсь отбросить коньки от жара, и не задыхаюсь, и веду себя вполне прилично, — не открывая глаз, просит Альберих. — Ты разбудишь меня, если что-то будет не так? Да что будет не так, идиот, думает Кэйа. — Конечно, — отвечает он вслух. Дилюк ложится с ним бок о бок, что Альберих считает своей маленькой победой. Он засыпает почти моментально, и Кэйа накрывает его кусочком своего одеяла — ну, то есть попоны. Можно снова придумывать шутки про кавалерию, нда? Дилюк тихо дышит. Его лицо наконец расслабляется. К горлу почти сразу подступает комок. Потому что он оказывается один сам с собой. И с проклятыми мыслями. Собственную бы голову в жернова выкинуть, а не Рагнвиндра. Или себя целиком. За слабость, за беспомощность, за… Таааак, отставить, бывший капитан Альберих. Он облизывает пересохшие губы, косится на Рагнвиндра и предпринимает еще одну попытку приподняться на локте. Ах ты ж твою ж мааать! Идея была плохая, сообщает сам себе Кэйа, дрожа от боли и замирая на полу. С позвоночником что-то совсем какая-то беда. На пробу шевелит ногами. Те, к счастью, функционируют нормально. Значит, без переломов. Наверное. Славные новости. Ожог болит. Бездна, ожог. Дилюк его видел. Ох, полторы тысячи пиро-орхидей, точно видел, скрипит зубами в отчаянии Кэйа, осознав, что на пояснице — уже подсохший компресс. Создает немного льда и отправляет к своей спине. Передергивает от холода, но уж лучше так. Мысли мутными хороводами во мраке. Из тьмы всплывает их разговор. Я больше не обвиню тебя… Омерзительно хочется плакать, между прочим. Кэйа не замечает, как проваливается в сон вслед за Дилюком. *** Пробуждение оказывается неприятным – снова от приступа тошноты. Кэйа пару раз болезненно моргает и пытается аккуратно дышать через нос, чтобы подавить позыв. Перед взором плавают мутные пятна. Сердце колотится об грудину с упорством молота. Он не помнит, что ему снилось. Он просто просыпается с чувством раздробленности и бессилия. Голову точно ватой набили, и в ней снова туман. Отвратительно. Тошнота отхлынывает, но вместо этого из груди вырывается сухой лающий кашель. Кэйа зажимает рот рукой, но всё равно получается не особо тихо. Красная макушка тут же приподнимается. — Всё нормально, спи, - хрипит Альберих, чувствуя себя несмазанной калиткой. Дилюк мечет в него недовольный и сонный взгляд, садится и протягивает руку пощупать чужой лоб. Рука снова ощущается холодной. Плохо. Дилюк убирает пальцы, мрачно разглядывает пол и поднимается. Его движения тяжелые, полные усталости. — Куда это ты собираешься? - с подозрением интересуется Кэйа. — Ты сможешь побыть один? Постарайся не засыпать, пока я не вернусь, - поворачивает Рагнвиндр голову к нему. — Это не ответ. — Надо искать способ выйти. Тебе нужен целитель, и срочно, - сухо откликается Дилюк. - Без помощи ты будешь поправляться очень медленно. А оставаться надолго в Бездне в мои планы не входит. Кэйа упрямо прикусывает губу. Ужасно хочется затеять спор на тысячу часов. Но, справедливости ради, и он сам не может представить ситуацию, при которой он встанет на ноги завтра, послезавтра и даже через неделю. Особенно с учетом отсутствия здесь всех этих единиц времени. Как же отвратительно быть ни на что не способным. — Я глаз не сомкну, - хохмит Кэйа, потому что если ещё и не шутить, то что ему остается? Дилюк хмыкает, но лицо его делается попроще. Кажется, он тоже ожидал препирательств. Прежде чем уйти, он поправляет импровизированную постель, ставит рядом чашку с водой – и это действие приходится повторить, потому что Кэйа тут же выхлебывает первую. — Снаружи… кто именно помешал сразу выйти из Бездны? — интересуется Кэйа, полной грудью вдыхая запах Дилюка, пока тот наклоняется над ним и возится с повязкой в волосах. Успокаивает. — Гончие разрыва. Много, - кратко откликается тот. - Поэтому и прошу тебя быть настороже. Мало ли кто-то сможет сюда войти, кроме нас, хоть и непохоже. Кэйа нащупывает около себя глаз бога и сжимает в ладони. — Всё нормально, - успокаивающе мурлычет он. - Отобьюсь, если что. — Не хотелось бы проверять. Я постараюсь вернуться быстро, - у Дилюка появляются морщинки на переносице. Беспокоится. Кэйа ловит его руку и ласково сжимает. — Всё будет хорошо. Сначала не засыпать кажется простой задачей. На самом деле, куда проще, чем не думать о всяком. Внутри — черный бездонный котел с плохо осознаваемой болью, и туда — нельзя. Думать нельзя, нельзя, нельзя. Он справится. Не в первый раз. Буквально не в первый… Блядство. Без возможности двигаться или отвлечься, Кэйа сначала просто изучает каждый дюйм пространства вокруг. В какой-то момент занимается самоосмотром, проверяя функциональность каждой своей дурацкой конечности. Немного думает о Туре со странным равнодушием. Надолго ли удержат его руны? Вдруг распадутся через несколько часов… нет. Если уж сработали, то всё. Он там надолго. И кстати про долго, время течет черепашьи медленно. Снаружи слышится пение птиц, и свет еле ощутимо меняется, будто пришла заря. Это лишь игра бездны, но Кэйе все тревожней. Чашка с водой, которую он старательно растягивал на маленькие глоточки, пустеет. Кэйа вслушивается в звуки, но никакого присутствия не слышно. Старается не волноваться за Дилюка. В каком же они дерьме, твою Селестию. Бывало и хуже, конечно. И могло быть хуже сейчас. Но ему всё равно не нравится. Всё чаще ловит себя на оцепенении и желании прикрыть глаз. Хоть на минутку. Виски снова схватывает боль, и в них бьется кровь, даря ощущение жара. — Так не пойдет, - вслух произносит Кэйа, облизывая губы. Подгребает лежащую на полу солому, берет клочок. Безжалостно вытаскивает нитки из попоны, закрепляя жгутики. Получившееся творение довольно слабо смахивает на птицу, но Кэйа решает, что нельзя требовать от себя слишком уж многого. Время мертвым облаком парит вокруг, тишина начинает нервировать. — Дилюк, это не смешно. Ты должен быть в порядке, понял? - бормочет Кэйа, отчаянно зевая и хлопая глазом. Снаружи поднимается ветер. Лопасти скрипят. Или ему это кажется. Кэйа вздрагивает, потому что очередная фигурка птицы выпадает из пальцев. Трет глаз рукой и щиплет себя за запястье. — Никакого сна. Я должен показать свой птичий выводок Рагнвиндру, - наказывает себе Кэйа. Тело снова тяжелое, как промокшее одеяло. Челка мерзко прилипла ко лбу, и слышно, как при каждом вдохе внутри что-то хрипит. Вот придет Дилюк, пожалуюсь ему… …где же он, проклятие. Даже если Кэйа неправ в своих подсчетах времени, розоватые тени на досках могут говорить только о закате. Или вот тогда был не рассвет? Ах, проклятие, Бездна же, какие закаты и рассветы. Проклятье, проклятье, проклятье. Я просто хочу домой. Так хочу… Резкий скрип заставляет вздрогнуть, открыв глаз. Он его закрыл? Проклятье. Звук шагов. Стоп. Это не шаги Дилюка. Сердце замирает, Кэйа тоже, полуприкрыв веко и глядя из-под ресниц. С лестницы появляется темная фигура. В военном мундире, даже в сумраке это видно. Фигура буквально в два бесшумных шага оказывается рядом, занося руку с мечом. Заряд крио выбивает его из рук воина, а вторым движением Кэйа выпускает осколки прямо тому в лицо, заставляя противника взвыть от боли. Воин рычит от гнева, с силой пиная Альбериха. От боли в глазу темнеет, и кажется, Кэйа истошно кричит. Он плохо помнит, потому что занят: дергает того за ногу, роняя воина на себя и стараясь вспороть тому глотку. Что-то не так. Очередной заряд крио выходит каким-то совсем слабым, а виски вспыхивают мучительной болью. Воин, зажимая одной рукой рану, второй сдавливает горло Кэйи. Звон в ушах. Не трогай меня! Нет-нет, я не могу отключиться… Дилюк мне не простит… Кэйа через усилие пинает противника между ног – огненная волна по позвоночнику заставляет его опять мучительно закричать – снова ударяет крио куда-то в район живота, надеясь издырявить ублюдка так, чтобы тот перестал перекрывать кислород. Тот воет от боли, пытается извернуться, ударить. Кэйа не дает, удерживает одной рукой, второй наконец нарастив в руке приличный ледяной клинок. Возможность для движений слишком ограничена, так что он втыкает его куда может — куда-то в бедро, очень надеясь попасть по артерии. Тянет вверх, почти наслаждаясь тем, как засранец захлебывается криком. Рука на горле слабеет, а тело начинает компульсивно вздрагивать, когда Кэйа дотаскивает лезвие куда-то до паха. — Gheibh thu bàs, a bhrathadair, - хрипит воин, бешеным взглядом умирающего останавливаясь на чужом лице. Плюется в Кэйю кровью, а Кэйа хрипло смеется в безумии в ответ. Резкая боль внизу живота заставляет смех смениться на еще один вскрик. Что за… Воин будто бы скалится в мстительной окровавленной улыбке и падает на Кэйю, замирая. Его ромбовидная, нежно голубая радужка стекленеет, мутнеет. Ромбовидная?.. Мир глохнет, темнеет и смыкается на горящем позвоночнике и пульсирующем острыми искрами боку. Больно, твою мать, как же больно… Что происходит? Он… он не может быть… он… Лучше мне умереть тогда… Нет, не отключайся, нельзя, нельзя, приди в себя. Он усилием воли заставляет себя замереть, сдавленно шипя. Что случилось. По очереди. Он меня ранил? Альберих щупает свой бок подрагивающими пальцами, сразу натыкается на что-то горячее и влажное, и на прохладу металла. Ну когда, когда эта гнида успела воткнуть в него нож. Как он пропустил. Дерьмо. Холодно и больно, очень больно. Кэйа, мучительно выдыхая, подмораживает рану. Это лучшее, что сейчас можно сделать. И точно не стоит вытаскивать нож. Мысли проваливаются в зыбкую трясину. Дилюк. Он наверняка тоже на кого-то напоролся. С ним же всё в порядке, правда? Дилюк, они меня нашли. Все кончено. Дело времени, когда… Кэйа обессиленно застывает, ощущая, как рот неспешно наполняется кровью. Вокруг плавает темнота, и он медленно моргает несколько раз. Дилюк. Будь живым. Приди ко мне. А уж там… Спихнуть с груди чужое мертвое тело не выходит. Позвоночник болит до рези в глазах, руки еле шевелятся, тело немеет. Да и черт с ним. Дилюк. Выживи. Может, и я выживу для тебя. Если повезет. Если это везение. Хахаха. Спутанное сознание выводит из тьмы невероятно яркую картинку теплых заботливых глаз, белоснежной кожи, лица, родного до каждой черточки, упрямого, сурового, любимого до боли… Дилюк… Сквозь окутавший его холодный туман он снова слышит шаги. Будто бы двух людей. Слышит сдавленный придушенный вскрик, чужое окоченевшее тело перестает давить на грудную клетку. Знакомые руки на его лице. Кэйа, ощущая истинное, ничем не замутненное счастье, распахивает глаз, сквозь мутную пелену убеждаясь, что не ошибся. — Дилюк, - губы окоченело расплываются в улыбке. - Живой. Рагнвиндр в ужасе приоткрывает рот, беззвучно что-то произносит. — Вот от такой раны, наверное, можно умереть, да? - бормочет Кэйа, пытаясь рассмеяться, но давится кровью. Свет меркнет, но он успевает увидеть, как Дилюк оборачивается и будто на кого-то кричит. На вторую фигуру на пороге. Темно.