Войди в меня

       Черное небо, затянутое пеленой густых громоздких туч, лишало красок, света и жизни стройные ряды Омской мануфактуры, растянутой вдоль пустынных белеющих дорог. Характерные следы длинных клоунских ботинок отпечатывались на снегу, оставляя позади ощутимо продрогшего и не слишком довольного сложившейся ситуацией юноши витиеватые зигзаги. Прочистив горло, Николай обернулся и тут же театрально нахмурился, с громким вздохом обращаясь к жестокому и беспощадному небу: “Блядь, опять Сигма проебался!”        Специфика Омского климата, а также не самое приятное для неспешных дружеских прогулок время года влияли на Гоголя весьма пагубно, а его текущее настроение можно было охарактеризовать не иначе как крайне паршивое. Все-таки, костюм горничной из полиуретана не слишком сочетался с колючей северной метелью, пробирающим до костей ветром и тридцатиградусным морозом, но на нем хотя бы были теплые ботинки, а распущенная коса позволяла обернуться в собственные волосы поверх плаща и получить дополнительную порцию тепла.        Несколько часов назад Достоевский безапелляционно заявил, что им с Сигмой в срочном порядке необходимо отправиться на просторы пустынного мрачного Омска в поисках мебельного магазина, к тому же работающего круглосуточно, и выбор пал на этих двоих отнюдь не случайно. По гениальной, как и всегда, задумке Федора, обладатель способности по обмену информацией должен был выведать у первого встреченного на улице человека, как им найти мебельный магазин, а Гоголь с помощью навыков телепортации украл бы необходимое им количество табуретов.        Вот только Достоевский не учел, что найти в полночном февральском Омске случайного путника — задача если не невыполнимая, то как минимум близка к статусу таковой, а одетые, мягко говоря, не по погоде, они продержатся за пределами отапливаемого помещения не больше сорока минут. И ведь Сигма даже не мог выпить шуйской водки в лечебных целях, ибо спаивать ребенка Николаю попросту не позволяла совесть.        Так они и ходили вдоль опустевших темных дворов и мрачных нечищенных проспектов, по колено утопая в снегу и стремительно замерзая. За последние несколько дней, думалось Николаю, Федор давал подозрительно много поводов раз за разом сомневаться в его гениальности. Уж не деменция ли это часом?        Сигма нашелся в паре кварталов, напряженно сидящим на лавочке и вырисовывающим палочкой на снегу воистину скромное завещание; его тело била дрожь, а губы заметно посинели. Едва завидев Николая, вынырнувшего из желтизны портала, он радостно подорвался с места и тотчас упал в снег, поскользнувшись на камушке.        Ужасно хотелось плакать, но еще сильнее — спать. И ведь Сигма, испытывающий давящую сонливость практически все время с тех пор, как Гоголь начал давать ему фенибут, даже не подозревал, что дело было в очевидно начавшемся обморожении, по обыкновению списывая все на затянувшуюся депрессию.        Николай быстрым шагом приблизился к Сигме и резко переместил того в вертикальное положение, быстро тряся растерянного парня за плечи. Уж он то знал, чем коварно подобное состояние, когда на улице мороз, концентрация этанола в крови стремительно снижается, а вредная бабка не пускает тебя в подъезд погреться ни в качестве почтальона, ни даже представителя компании Орифлейм.        — По-моему, я умираю, — сдавленно прошептал Сигма, хватая Гоголя за рукав костюма и случайно разрывая его. Все-таки полиуретан — не самый прочный материал.        Громко закашлявшись, Сигма схватился за горло, и в его размазанном взгляде на мгновенье промелькнула толика сознания. Впрочем, она тотчас сменилась раздражением с примесью непонимания, ведь Николай зачем-то начал рассказывать ему анекдот и, едва дойдя до половины, заливисто рассмеялся.        — Я ног не чувствую, — все так же тихо выпалил Сигма, продолжая исступленно хватать Николая за рукав и отрывая от него кусочек за кусочком.        — Ну еще бы, — усмехнулся Гоголь, перехватывая его руку, когда костюма на нем почти не осталось. — В чешках-то в минус тридцать.        Утратив всякую надежду на спасение, эти двое просто сидели, обнимаясь крепко — чуть ли не до треска костей, и Николай, активно растирающий напряженную спину Сигмы, отчего-то не торопился воспользоваться способностью и проникнуть в ближайшее теплое помещение. Ему просто очень приглянулась романтика момента, а еще искра, пробежавшая между ними под натиском несмертельной смертельной опасности. Разумеется, он помнил о своей способности и прекрасно понимал, что им на самом деле ничего не угрожает.        Сигма вот не понимал — старательно готовящийся встретить свою смерть в крепких руках Николая, он переживал по-настоящему. Ну конечно, он ведь еще ребенок! Ему такое пока сложно.        К сожалению, таинство момента продлилось недолго, ведь в какой-то момент из-за угла вынырнул спешащий к подъездной двери человек в забавной кепке и со смешными усами, одетый, в отличие от них, по погоде — в тяжелое дубленое пальто. Сигма не сразу осознал свою удачу, ведь его разум был занят мысленным прощанием со всеми знакомыми ему за его недолгую жизнь людьми. Но как только осознал, то, бегло отряхнувшись от снега и ошметков полиуретановой пленки, поспешил навстречу к изрядно охуевшему от такого расклада мужчине.        — Шумные соседи — беда на все времена, — глубокомысленно произнес незнакомец, потирая пальцами раскидистые усы.        Сигма уже хотел было ввязаться в потенциальную беседу, как вдруг его осадил изрядно поникший Николай. Он был расстроен тем, что их с Сигмой момент духовного и телесного единения прервали, и мысленно сокрушался на этот счет.        — Сигма-а, — нараспев протянул Гоголь на японский манер, касаясь пальцем бледной щеки. — Ты не говоришь по-русски.        С трудом обрабатывая смысл сказанных слов, Сигма задумался. В этот самый момент Гоголь, воспользовавшись плащом, огрел усатого мужчину непонятно откуда взявшейся лопатой по голове, отчего тот спешно завалился набок, проминая под собой сугроб.        — Ты что творишь? — оправданно охуел Сигма, инстинктивно отшатываясь назад.        — Скорее воспользуйся способностью, пока он не помер! — все так же весело пропел Гоголь, кружась в неумелом танце с лопатой, черенок от которой теперь был немного испачкан кровью. — Ну же, нам нужны табуреты! Вспоминай давай, — бросив лопату в неизвестном направлении, нахмурился Николай, — нас послал Достоевский. В мебельный магазин. Чтобы украсть табуреты!        — Точно, — долгую минуту спустя отозвался Сигма, наконец приводя мысли в порядок. От пережитого эмоционального момента кровь по его телу вновь начала циркулировать в привычном режиме, вместе с тем приводя в относительный порядок прочие функции организма.        Коснувшись дрожащей рукой покрытого кровью лба, Сигма завис на мгновение, после чего гораздо более уверенно поднялся на ноги и устремил взгляд на едва заметно пританцовывающего Николая. У Гоголя от насилия и убийств всегда немного сносило чердак, так что в данном ключе его состояние вполне можно было назвать сдержанным.        — Ну что? Узнал? Узнал? Узнал или нет? Ну конечно узнал! — кружась вокруг парня, восклицал Николай.        — Без лишних слов, мужчина умер, — задумчиво протянул Сигма и наконец сфокусировался на полуобнаженном мельтешащем силуэте. — Узнал. Пошли.

ВВЕДИТЕ ТЕКСТ…