Войди в меня

Объект №: SCP-2317 Класс объекта: [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] Описание: SCP-2317 — это деревянная дверь с рамой, первоначально созданная как дверь в подвал для особняка XIX века в Массачусетсе. После открытия двери любой человек, вошедший в неё, будет перенесён в иную реальность. ДАЛЬНЕЙШАЯ ИНФОРМАЦИЯ ПО SCP-2317 ИМЕЕТ 1 (ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ) ИЛИ БОЛЕЕ ВЫСОКИЙ КЛАСС СЕКРЕТНОСТИ. НЕДОСТАТОЧНЫЙ УРОВЕНЬ ДОПУСКА.

       В окружении серых облезлых стен подвала было темно. Только белый свет монитора в компании одинокой мерцающей свечи нарушал всеобъемлющий мрак — настолько густой, что его словно можно было потрогать руками. Сидя на жестком деревянном табурете, Достоевский сосредоточенно думал. Позади него, со стороны заботливо повешенных Гоголем потолочных крючков, раздавались ритмичные вздохи и болезненные стоны, бесцеремонно нарушающие приятную слуху тишину. И как бы Федору того ни хотелось, наблюдать за интересной деятельностью Николая и Ивана он не мог в угоду работе, которой, стараниями подчиненного, навалилось сполна. Однако, несмотря на важность стоящей перед ним, как член, задачи, он все равно то и дело преступно озирался назад, стоило ему заслышать особенно чарующие звуки.        Из-за того, что вопрос со сломанной дверью нужно было как-то решать, Достоевский не мог самолично казнить незадачливого подчиненного. Поэтому, скрепя сердце, он делегировал это Николаю, прекрасно зная, что тот справится не хуже, а может, даже лучше него самого.        Гоголь со свойственным ему энтузиазмом отдался процессу полностью, с головой. Данную культурно-развлекательную программу он заготовил уже давно, и предназначалась она, разумеется, для Достоевского. Но возможность испробовать некоторые ее элементы на ком-то еще была встречена Николаем тепло и восторженно. Тем более, можно незаметно подсмотреть реакцию Федора, который крайне неумело делал вид, что ему совершенно не интересно происходящее за его спиной, на те или иные вещи.        Что касается Ивана, то он был справедливо разочарован в самом себе и никак не мог смириться с допущенной им оплошностью. Внутри трепетали отголоски противоречивых чувств, а их понимание и принятие осложнялось неспособностью частично поврежденного мозга воспроизводить весь свойственный человеку эмоциональный диапазон. Ведь что может быть хуже, чем понимание того, что его действия вызвали у его господина справедливое негодование?        Ничего. Ничего не может быть хуже.        Однако Иван не был бы собой, если бы позволил сомнениям и противоречиям руководить его сознанием. Именно поэтому сейчас, едва доставая носочками до пола из-за сильно натянутых цепей и сдавленно шипя от боли, Иван был счастлив. Счастлив даже сильнее, чем когда просто беззаботно окучивал помидоры, фантазируя о Федоре, покрытом удобрениями. Счастлив, несмотря на то, что психопатично настроенный Николай, а не лично Достоевский только что провел опасно острым лезвием по его спине, оставляя глубокий кровоточащий порез. Он просто радовался, что господин руководил процессом издалека. Иван не мог точно знать, насколько пристально наблюдал за ними Федор, ведь на глазах еще в самом начале предательски выступили слезы, существенно ограничивая видимость, так что полностью сосредоточился на своих ощущениях.        — Прижигать будем? — весело спросил Николай, слизывая широкую полоску крови с разгоряченной кожи.        — Мгх, — только и сумел промычать в ответ Иван, чей рот был надежно заткнут кляпом.        — Не переусердствуй там, — обреченно буркнул Федор через плечо. Он был уже по горло сыт разного рода медицинскими вмешательствами в тело его подчиненного, который как специально то нос сломает, то об нож споткнется, и делать это снова ему не хотелось совершенно.        Николай издал полный наигранной вселенской скорби вздох. Он очень не любил ограничения в творческом процессе, особенно в таком, и Достоевскому было прекрасно об этом известно.        Жажда выбить только что установленные границы дозволенного с ноги оказалась непреодолима, поэтому Гоголь, не долго думая, ударил Гончарова по колену табуретом, и тотчас получил порцию гневных возмущений от Федора в ответ: ломать табуреты было строго запрещено ввиду их сильного дефицита на Омской сортировочной станции.        Иван от остроты ощущений отключился, предварительно кончив себе на живот. От такого расклада охуел даже Гоголь.        В скором времени несмелой походкой в подвал спустился Пушкин и сразу занял дальний темный угол, замирая в ожидании начала планового собрания. На самом деле, он пришел раньше на 20 минут и смиренно дожидался за дверью, ведь после недавнего совместного досуга откровенно боялся сделать что-то не так. Невозможность уволиться после свершенного над ним акта насилия давила на Александра: таинственная дверь являлась единственным известным ему способом покинуть Омск, а с ее поломкой ситуация сильно осложнилась.        Стараясь дышать потише, дабы не привлекать к себе внимание, и неловко переминаясь с ноги на ногу, Пушкин позволил себе бегло осмотреть кабинет Достоевского, служивший ему одновременно и спальней, и кухней, и местом проведения плановых собраний. Его взгляд наконец упал на Гончарова, подвешенного на ржавых цепях, с кляпом во рту, кучей разных приспособлений на теле и внутри тела и разбитым в кровь коленом. Он медленно, но верно приходил в сознание. Разумеется, такой расклад несказанно обрадовал Александра, и он даже позволил себе злобно ухмыльнуться.        Выждав еще минуту, Достоевский со скрипом поднялся с табурета и погасил свечу, жестом указывая Александру включить основной свет.        — Ну все, достаточно, — строго оборвал Николая на самом интересном моменте Федор, пряча досаду. — Начинаем собрание.        Силой усадив распаленного активной деятельностью Гоголя и освободив Гончарова от цепей, он перетащил свой табурет в центр помещения, осторожно присел на него и, откашлявшись, приступил к изложению повестки:        — Итак, сперва хорошие новости. План по очищению мира от грешников полностью готов, и можно хоть сейчас приступать к его воплощению, — выдержав небольшую паузу, Достоевский вновь сдавленно прочистил горло. Подвальная сырость плохо сочеталась с его болезненностью, даже несмотря на то, что он вечно ходил в зимней верхней одежде. — Но есть и плохие новости…        — Извините, опоздал, — в помещение, слегка пошатываясь спросонья, медленно вошел Сигма.        Федор нахмурился, но от замечаний решил воздержаться.        — Ничего страшного. Проходи, садись.        Оглядев коллег расфокусированным взглядом, Сигма растерянно замер на входе. Он понял, что в подвале не осталось ни одного свободного табурета. Оно и неудивительно, ведь после того, как на хлипкую древнюю мебель стал опрометчиво присаживаться Пушкин, у них осталось всего около трех целых табуретов на всю организацию, а Гоголь пару минут назад сломал еще один.        Сигма сжал зубы, пытаясь справиться с приступом щемящего раздражения. На отсутствие места для него где бы то ни было он всегда реагировал очень болезненно. Впрочем, ладно, в данном случае можно и потерпеть. В конце концов, они должны вот-вот покинуть Омск и направиться уничтожать мир, так что закупать новые табуреты было бы действительно нецелесообразно. А стоящий в углу Александр так и вовсе нескоро сможет присесть куда-либо.        Тяжело вздохнув, Сигма уже хотел было опуститься на пол, но в ситуацию вмешался Гоголь, добродушно похлопав по своим коленям ладошками в приглашающем жесте. Не долго думая, Сигма подошел к нему, по хозяйски уселся сверху и прикрыл глаза, прижимаясь спиной к чужой груди и расслабляясь.        Теперь пришла очередь Достоевского вздыхать.        Сигма спал почти все время с тех пор, как они прибыли в Омск, и этому даже имелась причина. Дело в том, что Николай, будучи человеком довольно предприимчивым и креативным, начал подмешивать ему в томатную пасту фенибут, чтобы парень поменьше нервничал. На самом деле, он всем его подмешивал, видя, как позитивно сказывается действие препарата на психологическом состоянии Сигмы. Ну, кроме Гончарова. Тот готовил себе сам и к своей тарелке никого не подпускал и на метр. Впрочем, Иван и без сторонней помощи прекрасно воздерживался от тревожных переживаний.        — Я продолжаю, — чуть громче, чем прежде, сказал Федор, возвращая фокус общественного внимания на себя. — Плохая новость заключается в том, что по техническим причинам мы на какое-то время застряли в Омске.        — В смысле застряли? — напряженно уточнил Сигма, тотчас открыв глаза. — А где дверь?        Сделав особенно глубокий вдох, Достоевский сжал ладони в кулаки. Его выдержке можно было лишь позавидовать.        — Нет двери, — сухо сказал он.        — Что значит «нет двери»?        Гоголь, почувствовав, как сжался Сигма на его коленях, коснулся пальцами чужой щеки и ласково провел дорожку от скулы к линии челюсти.        — То и значит, — и все таки, терпение Федора было не безгранично. — Нет двери.        — А как мы выберемся из Омска без двери? — с нескрываемой тревогой спросил Сигма, и даже ловкие пальцы, вовсю обхаживающие кожу его лица, не помогали успокоить смуту в душе.        Сложно было придумать что-то страшнее, чем застрять в Омске, и дело даже не в дефиците табуретов. Сигма в принципе очень плохо стыковался с местными условиями, а недавно и вовсе пережил тяжелую депрессию. Единственное, что помогало ему держаться все эти месяцы — мысль о том, что скоро они покинут сортировочную станцию, и у парня наконец появится дом, где всегда будет достаточно сидячих мест.        В какой-то момент Сигме все же пришлось отвлечься от тревожных переживаний. Этому в полной мере поспособствовал Николай, чьи мягкие теплые пальцы проскользнули в приоткрытый в приступе возмущения рот и принялись старательно исследовать его изнутри. Обвели ровный ряд зубов, с нажимом коснулись кончика языка и слегка царапнули внутреннюю сторону щеки. Парень едва сумел сдержать стон, настолько приятной ему показалась эта процедура.        Гоголь просто вспомнил, что Сигме всего три года, а в этом возрасте детей хорошо успокаивает реализация сосательного рефлекса.        Да что там детей, даже Федор имел дурацкую привычку кусать свои руки. Он как раз этим и занимался сейчас.        — Ну, я что-нибудь придумаю, — оторвав заусенец с указательного пальца и зализав рану, наконец отозвался Достоевский. — Когда-нибудь. Наверное.        Тем временем Иван, более или менее приведя себя в порядок, счел уместным предложить всем собравшимся чай. К его удивлению, абсолютно все участники собрания вежливо отказались от напитка.        — Может, обратиться за помощью к тем, у кого я украл эту дверь? — озвучил вставший вопрос Николай.        Почувствовав горячее дыхание на своей шее, Сигма начал ерзать на его коленях, из-за чего у Гоголя тотчас встал не только вопрос.        — Не самая лучшая идея, — задумчиво отозвался Достоевский, размазывая кровь с пальца по губам. — Но как бы то ни было…        Договорить Федору не дал внезапно раздавшийся звук треснувшего табурета. Из-за того, что Сигма слишком активно льнул к промежности Гоголя, старая мебель не выдержала и развалилась. Благо, оперативно среагировавший Николай успел подхватить парня и подняться сам, так что травм, связанных с падением удалось избежать.        — Да ебаный рот! — необычайно громко воскликнул Федор, чья выдержка с надрывом лопнула, подобно хлипкому дереву, подрываясь с табурета настолько резко, что тот сломался.        — Эм… — желая разрядить обстановку, промычал Иван, однако не сумел придумать, что бы такого сказать.        — Это был последний целый табурет, кстати, — насмешливо заметил Гоголь, прикидывая в голове, на чем же они теперь будут сидеть. Единственный пришедший на ум вариант — пустые бутылки из-под Шуйской водки, и от этой мысли его едва опавший член снова уперся в ширинку.        — Бля, — грустно выдохнул Федор и сжал пальцами переносицу. — Ваня, ты знаешь, что делать.        Ваня не знал.        Не знал, что делать. Но знал, что всё.

ВВЕДИТЕ ТЕКСТ…