Войди в меня

       В комнате Гончарова было шумно и горячо. Темное подвальное помещение насквозь пропиталось запахом секса и пряной томатной пасты, а мрак любовно скрыл картину творящегося на узкой скрипучей кровати безумия. Поверх шерстяного одеяла толстым слоем паракорда был зафиксирован Пушкин в максимально открытой позе, а в его растянутом естестве свободно гуляли сразу два члена. Иван и Федор, крепко держась за руки и периодически прерываясь на полные палящей страсти поцелуи, плавно и размеренно вдалбливали увесистую тушу Александра в кровать, никак не ограничивая себя в грубых, почти болезненных ласках. Мягкая деликатность их движений была более чем уместна, ведь Пушкин занимался чем-то подобным впервые, а причинять друг другу боль на самом деле никому из них не хотелось совершенно.        Гончаров то и дело шептал нелицеприятные ругательства в адрес принимающей стороны, оставляя на коже бедер краснеющие следы от щипков поверх фактурных полос от впившейся в тело веревки, и чувствовал, как плотно сжимается мышечное кольцо вокруг его ствола в ответ на каждую волнующую реплику.        Некоторое время назад Пушкин сам обратился к Ивану с одной весьма деликатной проблемой. Дело в том, что после их занимательного подвального опыта он никак не мог кончить привычным для себя способом, а после очередной неудачной и даже немного травматичной попытки подрочить в душе начал кое-что понимать о себе и своих пробудившихся желаниях. Ведь стоило только Федору через дверь единственной на всю станцию душевой презентовать часть своего поистине чарующего словарного запаса с множеством метафорических и не очень оскорблений, как Александр тотчас излился прямо на стеклянную дверцу душевой. А когда Достоевский, зайдя в помещение и увидев эту картину, с использованием еще более витиеватой лексики заставил Пушкина убирать беспорядок своим же языком, тот непреднамеренно кончил еще раз. И, казалось, если бы вовремя не вмешался Иван, то данная последовательность действий могла бы зациклиться на весьма продолжительное время.        У Гончарова нашлось предложение, от которого невозможно было отказаться, и которое, на удивление, вписывалось в интересы всех участвующих сторон. Так, Александр мог в полной мере удовлетворить свой новоприобретенный фетиш на словесные и не только унижения, а Федор с Иваном — наконец более или менее нормально потрахаться.        Растягивать девственный анус Пушкина помидором было сложно, даже, в какой-то степени, невыполнимо, однако Достоевский в весьма категоричной форме запретил Гончарову пачкать руки, а заниматься этим сам не хотел тем более. О том, что в каждом помещении сортировочной станции Гоголем были заботливо оставлены стенды с наборами для БДСМ-практик, все трое как-то позабыли, охваченные магией волнующего момента.        — Говорил я тебе, посади еще огурцы, так нет же, — раздраженно причитал Федор, глядя на эту картину. — Дай теперь я попробую.        — Господин, мне так жаль, — с неподдельной грустью отозвался Иван, понимая, что опять расстроил Достоевского своей непредусмотрительностью.        — Да похуй уже, — как всегда красноречиво заключил Федор. — Держи вот тут.        Прочно зафиксированный в коленно-локтевой позе Пушкин в это время приглушенно мычал в подушку скорее для вида, нежели чем от дискомфорта. Ему на самом деле до безумия нравился весь проделываемый с его телом пиздец, и даже хотелось большего. Все-таки хорошо, что Николай продолжал незаметно пичкать своих коллег фенибутом, ибо отсутствие давящих переживаний по любому поводу было довольно приятным фактором. И хотя поначалу это все казалось странным, грязным и неправильным, в конечном счете Александр очень быстро принял новую сторону себя и своих желаний.        — Вот так, — помидор наконец проник внутрь с характерным хлюпающим звуком и был тотчас вытолкнут наружу инстинктивным сокращением мышц. — Входим по очереди или одновременно?        Щедро поливая свой член смазкой, Федор поднял немного сердитый взгляд на застывшего в очередном приступе блаженного восторга Ивана, сильно дергая его за плечо с новым ругательством.        Проникновение прошло на удивление гладко, совершенно не причиняя никому из участников процесса ожидаемого дискомфорта. Видимо, осуществлять растяжку помидором было не самой плохой идеей, и Достоевский даже позволил себе похвалить Ивана за находчивость. К сожалению, он не учел того факта, что после этих сухих, но крайне трогательных слов Гончаров моментально кончит.        Но несмотря на полученный оргазм и сводимые легкой судорогой конечности, Иван не спешил покидать распластанное под ним тело, продолжая осыпать лицо Федора поцелуями, а кожу Александра — грубыми касаниями и просто наслаждаясь тем, как ласково терся член господина о его собственный, пусть и немного опавший.        К сожалению, что-то во всей этой истории в очередной раз пошло не по плану. Достоевский был буквально в шаге от того, чтобы со стоном излиться в разгоряченное нутро, когда где-то вдалеке раздался шумный звук взрыва, и все помещение ощутимо дрогнуло. Учитывая тот факт, что примерно в это время должен был возвратиться Гоголь с табуретами, Федору даже не пришлось пользоваться своей гениальностью, чтобы сложить два и два. С гневной матерной тирадой, едва ли в полной мере отражающей степень пронзившей его сердце досады, он вмиг покинул зад подчиненного, подорвался с кровати и, поспешно накинув на плечи рубашку, быстрым шагом направился в сторону сортировочного цеха.        — Что у вас там произошло?! — шумно воскликнул Достоевский, отмахиваясь от густого сизого дыма, вызванного небольшим пожаром.        Одетый в новейший черно-белый костюм горничной Николай, смеясь и покашливая, восторженно танцевал вокруг разрушенной железной дороги и заливал источник пламени пеной из огнетушителя. Сзади него, нервно обняв себя за плечи, присел Сигма, одетый в светло-серую женскую шубу, и что-то старательно шептал.        — Феденька, это что, мини-викторина? А где же варианты ответа? — полным безумной радости голосом спросил Гоголь, когда опасность распространения пожара за пределы железнодорожных путей миновала.        — Отвечай на вопрос.        Достоевский тем временем присел рядом с Сигмой и ласково гладил того по спине. Не то, чтобы он в самом деле переживал, просто ему хотелось поближе рассмотреть лицо подопечного с весьма искусно нанесенной на него косметикой.        — Это долгая история!        — А почему Сигма выглядит как Людмила Гурченко в молодости? — не сдержав любопытства, спросил Достоевский, заметно смягчившись.        — А вот это короткая история! — хлопнув в ладоши, пропел Николай. — Потому что я его накрасил. Хочешь также?        Федор задумался.        — Хочу, — выдержав небольшую паузу, ответил он и тотчас поймал на себе чуть более собранный, но до неприличия жадный взгляд Гоголя. Тот наконец заметил, что на Достоевском, помимо рубашки, совершенно не было одежды.        В этот момент в цех забежал Гончаров, и на лице его сияло откровенное волнение. Дым еще не успел полностью рассеяться, отчего дышать становилось проблематично, а горло неустанно саднило.        — О, Иван! Скорее сделай Сигме чаю с мятой. — мелодично протянул Николай и, бросив на по-прежнему замершего в приступе паники Сигму еще один беглый взгляд, добавил: — И с ромашкой.        Взяв небольшую паузу на то, чтобы осознать происходящее, Гончаров позволил себе внимательно осмотреться.        — Есть только лимонная Ява, — сухо ответил он. Подойдя к Сигме со спины, Иван аккуратно накинул ему на плечи немного потертый флисовый плед, так удачно лежавший в одной из мусорных куч, и приподнял дрожащее тело за локоть, заключая в объятия.        Николай принял задумчивый вид.        — Пойдет, — удовлетворенно заключил он и вновь перевел все внимание на Достоевского. — Феденька, ни за что не угадаешь, что я украл! Правильного ответа не будет, пошли скорее к тебе в подвал!        Повернувшись к Гоголю боком, Достоевский с приглушенным вздохом начал застегивать на себе рубашку. Николай в ответ на эту демонстрацию поднял с пола один из пакетов и принялся распаковывать содержимое, привлекая к себе внимание интригующим шуршанием.        — Нет. Мне нужно закончить маршрутизацию по… — увидев очертания предмета, который Николай провокационно вытащил из пакета примерно на одну четверть, Федор осекся. — Это то, о чем я думаю?        — Именно! — Гоголь весьма однозначно подмигнул.        — Да блядь! — случайно оторвав с рубашки одну из пуговиц, прошипел Достоевский. — Похуй, пошли.        Гончаров, продолжая ласково успокаивать Сигму, еще раз обвел оценивающим взглядом дымящийся железнодорожный тоннель, полностью заваленный камнями, и подумал о том, что надо бы пойти и развязать Пушкина. Однако, слыша сдавленные всхлипы и робкое сопение обнимаемого им тела, Ваня понял, что всё.

ВВЕДИТЕ ТЕКСТ...