Войди в меня

       Упавшая на пол хрустальная ваза с характерным грохотом разбилась, рассыпаясь по серому камню множеством мелких осколков. Вслед за этим раздалось низкочастотное, почти звериное рычание и болезненный всхлип.        — Господи, да изыди ты уже нахуй! — с выражением карикатурного ужаса на лице простонал Федор, шумно прикладываясь лбом о поверхность стола и накрывая голову руками.        На экране монитора его рабочего компьютера приветливо мерцал наполовину собранный пасьянс "Косынка", а окно с Яндекс.Картами было свернуто ввиду многочисленных неудач в построении маршрута. Попытка отвлечь себя игрой на максимальной сложности с треском провалилась, очевидно, когда на пороге подвала из искрящейся желтизны портала появился Николай с чарующим своей безграничной тупостью предложением вместо требуемого от него отчета.        Он хотел порадовать Сигму, который окончательно расклеился после их неудачной вылазки и теперь вовсе не выходил из своей комнаты, сутками напролет играя в "Марио" и "Как достать соседа". Хуже всего было то, что он отказывался от еды, тем самым пропуская и прием лекарств.        — Но Феденька! — не унимался Гоголь.        — Нет! — шипение прозвучало приглушенно из-за чрезмерной близости столешницы и издающего звуки рта. — Уйди!        Гоголь исступленно ходил кругами, активно жестикулируя и едва заметно пританцовывая. Осколки звонко хрустели под подошвами, дополняя собой мелодию эмоционально звучащих голосов.        — Но мне больше не к кому обратиться!        — Вот и хорошо, — приподнявшись, Достоевский потер рукой ушибленный лоб. — Ибо твоя затея — полная хуйня.        Николай оскорбился почти искренне и демонстративно сник. Федор в ответ на эту театральную постановку немного смягчился.        — Попроси Ваню.        — Не могу, — с оттенком легкой наигранной злости в голосе сказал Николай. — Он разгребает завалы в тоннеле.        — Устроенные тобой завалы во взорванном тобой тоннеле, — поправил его Федор, ловя на себе крайне категоричный сердитый взгляд.        — Ну конечно! Как всегда во всем виноват я, — Гоголь развел руками и пнул стол ногой.        — Справедливое замечание.        Николай вновь замолчал ненадолго, подбирая в голове новую тактику. Разумеется, сдаваться он не собирался.        — Фе-едь, — на повышенных тонах пропел он после небольшой паузы.        Неожиданный хруст раздался прямо за спиной Достоевского гораздо ближе, чем должен был по его скромным прикидкам.        — Ну чего? — скорбно отозвался Федор, и его голос предательски дрогнул.        — А я знаю, что ты дрочишь, — широкая улыбка растянулась на его лице, а руки сдавили чужие напряженные плечи, вызывая в теле приятный импульс.        — Пиздец, — одними губами прошептал Достоевский.        От обреченности и бессилия разболелась голова. А от понимания того, о чем именно просил его Николай, хотелось тотчас утопиться в водке.        — Феденька, но сегодня ведь такой день!        — Ну какой?! — Федор был на грани психоза. — Какой нахуй день-то? Международный? Женский? Мы, блядь, в Омске и мы мужчины, долбоеб!        Гоголь нахмурился, а на его лице мелькнула тень недоумения.        — Ну, — гораздо тише, чем раньше сказал Николай. — Так-то оно так. Но ты сам подумай, как Сигме будет приятно, если мы устроим ему небольшой праздник в кругу семьи! Вспомни, как это было в твоем детстве.        — Вспомнил, — Достоевского заметно передернуло. — Теперь хочу забыть. И мы ему не семья.        — Но другой у него нет! — Гоголь вмиг приободрился, чувствуя, что разговор наконец выходит на нужный лад, а сопротивление Федора становится все менее активным. — У него ведь никогда не было мамы, которой можно рассказать стих про снегиря, стоя на табурете! Только представь!        — Представляю, — Федор нахмурился, — в некотором смысле, я ему даже завидую.        — Но это ведь так грустно и печально! Неужели тебе совсем не грустно и не печально? Ты просто бессердечный!        — Да сука! Я просто не хочу участвовать в твоем нелепом спектакле! У Сигмы депрессия, в конце концов. С чего ты вообще взял, что ему может быть интересно подобие детского утренника в кругу людей, которых он, очевидно, ненавидит? — с трудом выдерживая оказываемое на него давление, Достоевский тихо заскулил.        — Ты совершенно ничего не смыслишь в снегирях, Феденька! — похлопав друга по плечу, шутливо заметил Гоголь.        — Я и не претендую, — Федор сдавил пальцами переносицу до образования лиловых отметин. — Блядь, у меня вообще есть шанс заставить тебя отъебаться?!        Николай коварно улыбнулся.        — Не-а.        — Чтоб тебя черти выебали, — шумно выдохнул он и осторожно поднялся с табурета.        — В любое время дня и ночи, ты только скажи! — подхватывая Федора под локоть, сладко протянул Гоголь.        — Иди нахуй.        — Хорошо, — Николай ласково усмехнулся, — Сразу, как закончим с Сигмой!        Сигма сидел в окружении мягкого подвального полумрака и напряженно щелкал мышкой, периодически хмурясь и едва различимо шепча ругательства. Глупый тучный сосед уже в третий раз поймал его за совершением очередной пакости, потому что одна из клавиш постоянно залипала из-за пролитой на нее чуть ранее крови, и герой никак не мог своевременно спрятаться в шкафу.        Совсем недавно Федор установил в его комнате компьютер, а Николай подарил несколько CD-дисков с пиратскими копиями игр. Такая щедрость была обусловлена тем, что парень, до сих пор вынужденный спать в гробу, неустанно требовал выделить ему кровать, однако их на Омской сортировочной станции тоже наблюдался дефицит, хотя и ломались они значительно реже, чем табуреты. В итоге на Сигму кровати попросту не хватило, и от него откупились компьютером — их в закромах у Достоевского было до жопы на любой вкус и цвет. И как бы ему ни было обидно из-за отсутствия нормального спального места, возможность скрасить дни за игрой, сидением в интернете или прослушиванием музыки оказалась очень кстати.        Из старых шипящих динамиков на умеренной громкости звучал не слишком музыкальный, но очень актуальный в нынешнем состоянии парня трек небезызвестного исполнителя на русском языке.

“...Я в ответ молчал виновато, "Посмотри на брата, разве трудно быть нормальным?" Им не понять меня, не поменять меня. Хотели поломать меня — им не поймать меня!”

       Сигма старался подпевать, как умел, проглатывая часть звуков и с большим трудом вникая в смысл произносимых им слов, частично додумывая его самостоятельно, отчего песня становилась еще более душевной и близкой. После той злополучной вылазки на поверхность Омска, он плотно озадачился изучением русского языка и уже делал неплохие успехи, а в закреплении материала ему как раз и помогало прослушивание национальных жизненных хитов.        С утрированным раздражением смотря на то, как его игрового персонажа снова душат, парень тихо выругался. Со стороны лестницы раздался приглушенный стук в дверь и неразборчивые восклицания. Разочарованно вздохнув, Сигма быстро выключил музыку и поудобнее устроился на табурете.        — Я занят! — не питая особых надежд на то, что его оставят в покое, крикнул он.        — Дело срочное и не терпит отлагательств! — шумно пропел Николай, скатываясь вниз по лестнице. Следом за ним, как приличный человек, спокойно спустился Достоевский с неопознанной коробкой в руке.        — Мне все равно, — раздраженно прошипел в ответ Сигма, не отрывая взгляда от монитора.        В дальнем углу стола зашумел принтер. Парень продолжал сидеть к ним спиной и старательно игнорировал все попытки завести беседу, из-за чего Федор нахмурился.        — Считай это моим личным распоряжением. Выключай компьютер и бегом есть торт.        — Не обязан выполнять. Сегодня выходной, — грубо сказал Сигма и ткнул пальцем в только что сделанную распечатку из КонсультантПлюс. Помимо русского языка, он также занялся изучением российского законодательства и уже узнал много нового о своих правах. — Подожди, что? Какой еще торт?        — Сигма-а, как предусмотрительно! Ты меня прямо таки удивил! — искренне восхитился Николай, подпрыгнув на месте. Распечатка скрылась в желтизне портала и, изувеченная до неузнаваемости, секунду спустя показалась на дне урны. — Но торт все равно есть придется.        — Чт… — с искренним удивлением прошептал Сигма, наконец поднимая растерянный взгляд на гостей. Те выглядели приветливо и дружелюбно, даже Достоевский силился давить из себя подобие улыбки, а в его руках действительно красовалась коробка с тортом.        Сигма осторожно поднялся с табурета и закусил губу. На глазах предательски выступили слезы, а пальцы начали мелко подрагивать.        — Федор, — сжав ладони в кулаки, он одарил его полным щемящей надежды взглядом. — Ты правда сделал это для меня?        Ожидавший принципиально иной реакции в ответ на николаевскую демонстрацию Достоевский опешил и далеко не сразу нашелся, что сказать.        — М-м, ну разумеется, — после небольшого замешательства ласково выдохнул он, садясь на крышку гроба и ставя торт рядом.        Сигма, не сумев справиться с нахлынувшими чувствами, подбежал к Федору, в чьих руках опасно блестело острие кухонного ножа, и заключил его в крепкие эмоциональные объятия, игнорируя раздраженное кряхтение. Гоголь восторженно завопил.        — Подождите! Я за камерой схожу!        — Не трать пленку, она нам еще понадобится. Так запомнишь, — проворчал в ответ Достоевский, чей лимит удивлений на сегодня был исчерпан, и, почти нежно отстранив от себя Сигму, приступил к нарезанию торта.        Широко улыбнувшись, Николай пальцем смахнул с ресницы невидимую слезу. Сигма периодически всхлипывал и суетился, но был бесконечно рад, а Федор даже упустил тот момент, когда натянутая улыбка на его лице сменилась искренней и теплой — впрочем, оттого не менее стремной на вид.        Торт оказался ожидаемо ужасен на вкус, ведь Гоголь нашел его на помойке, а из-за занятости Ивана на восстановительных работах они остались без чая, но, в общем и целом, безумную затею Николая можно было смело назвать удачной. Особенно если учесть тот факт, что само возникновение этого мероприятия было обусловлено исключительным нежеланием Гоголя писать отчет об их недавней вылазке на поверхность.

ВВЕДИТЕ ТЕКСТ...