Войди в меня

       Каменные стены сочились густой зловонной жижей, похожей на деготь как цветом, так и текстурой, а под потолком клубился плотный бесформенный дым. Николай наконец-то догадался воспользоваться своей способностью и добыл из шинели маленький тусклый фонарик.        Он с трудом узнавал узкие подвальные коридоры, хорошо изученные им за время, проведенное в Омске. Даже собственные шаги ощущались иначе — глухие, тяжелые и сбитые — они отзывались нервным напряжением в ногах, как будто он очень долго просидел в неудобном положении и теперь должен спешно куда-то идти.        Гоголь нигде не мог найти Сашу. Пытался звать его по имени, бесконечно долго нырял в шинель и рассматривал пустынные помещения, подсвечивая темные, немного кривые углы слабым одиноким лучом.

На͌ у͝ст͝р̐о̓й̑с̍т̿в͛ӗ An̺dͅṛ͠ōi͂ḓ̃ ͋от͠кр̆ой͜те л̔ю̇бое͌ ̽прил̎оӝение̄,̉ в̉ ́кот̚ӧ́ро́м́ мож́но ͑н̉ӑ͕би̿р̀ать͠ т͂ек͋с͝т, ͋н̑апр̆и͂м́ер ́ G͝m͠a͗ìl̑ ̍и̇ли ́Go͂o͆ǵ͓lę͐ ͐Ḵ̄ȩep.

       Пространство словно отвергало сам факт существования света, желая беспрепятственно тонуть во мраке. И Николай решительно не хотел ему в этом мешать — он с уважением относился к чужой воле, даже такой абсурдной — он просто хотел найти Сашу, вернуться к Феде и наконец всё ему рассказать.        Хранить известную ему информацию в тайне вдруг стало невыносимо тяжело.        Гоголь почувствовал, как с его губ спала привычная веселая улыбка, что была ему вечным спутником на протяжении долгих лет его привычной, но далеко не всегда веселой жизни.        Достоевский мог бы справиться лучше, думалось Николаю теперь.        Он нашел бы такое решение, после которого им не пришлось бы разгребать весь этот кромешный пиздец.

Н̿ажм͝ит̽е̅ ́на ̽т̿ё́к̐сто̒вое̅ ́п͜олӗ͝.

       А пиздец был поистине всеобъемлющ.        И, наверное, даже хорошо, что Федор остался в комнате с Сигмой и не мог видеть того, во что превратилась их база. Ему бы это точно не понравилось. И к Гоголю появилось бы много лишних вопросов, отвечать на которые не хотелось совершенно. Не сейчас.        Тошнотворный запах, безусловно, исходил от жидкости, ровным слоем укрывшей стены и пол и продолжающей ритмично вытекать сквозь множественные щели и выбоины. Он становился все омерзительнее и невыносимее по мере продвижения ко входу в тоннель.        Тьма же традиционно порождалась отсутствием света. И без того весьма ненадежную проводку, давно требующую к себе внимания ремонтной бригады, разъело загадочным веществом. Это же вещество медленно, но верно разъедало сейчас подошвы его красных мокасин, а пальцы, которыми он опрометчиво коснулся стены ранее, болезненно жгло.

К̛о̉снѝ̏те̾сь̚ знӓчк͒а ̽"О̚тк̓рыт̇ь м̓ен͐ю" ̍ О̉тк͊р͂ы̎ть̌ ̍м͘е͗н́ю̍ фўнкцӥ́й͋ в͆ ̂вер͋хн̕е̽й̍ ӵас̏т͠и͠ ͗ кла̌в́и̋а́т̀уры͜.

       Гоголь влетел в цех при помощи способности и хрипло закашлялся: дышать было попросту невозможно, но Николай и не планировал задерживаться здесь дольше необходимого. Он уже заметил бездыханную тушку Пушкина, отчаянно тянущего пухлые руки в сторону выхода, и, схватив того за шиворот покрытой мусором куртки, скрылся в желтом свете телепорта вместе с ним.

***

       — Федор, — голос Сигмы, несмотря на легкую нервную дрожь, звучал твердо и уверенно. Он был решительно настроен получить ответы на все свои вопросы, даже если придется забирать их у Достоевского силой.        — Ну чего? — помолчав с минуту в надежде на то, что побочки от венлафаксина заставят Сигму забыть о своих намерениях и в этот раз, Федор скривился в лице.        Сигма продолжал прожигать его тяжелым, полным невысказанных претензий взглядом, и отводить его точно не собирался. Как и делать следующий ход в карточной игре, в которую Достоевский заставил его играть вместе с ним, коротая досуг.        Возможно, думалось теперь Федору, надо было позволить ему победить пару раз, чтобы отсутствующий интерес к этому процессу не пропал окончательно. Но Сигма будто специально лажал в каждой партии, сколько бы Достоевский ему ни поддавался.        Задумавшись, Сигма опустил свои карты на пол рубашкой вверх. Он хотел подобрать такие слова, которые бы ясно дали понять Федору, что теперь он обязан ответить прямо и честно. Безо всяких уловок и попыток уйти от темы. Он был слишком зол и напряжен сейчас, чтобы вынести хотя бы намек на привычную манеру ведения беседы со стороны коллеги.        — Ты объяснишь мне, что происходит, — после небольшой паузы серьезно начал Сигма, смело подаваясь вперед всем корпусом. — И объяснишь так, чтобы я понял.        Достоевский доброжелательно улыбнулся и опустил взгляд. С трудом подавив усмешку, вызванную внезапной переменой в настроении Сигмы, он потянулся к заметно опустевшей пачке черного Петра и изъял оттуда предпоследнюю сигарету. Взмах тонкого языка пламени на мгновение озарил изящные черты его лица — спокойного, отрешенного, расслабленного, и какого же, сука, красивого!        Сигма рефлекторно сглотнул, чем вызвал у Федора очередную тихую усмешку.        — Не мог бы ты быть поконкретнее? — затянув крепкий дым, мягко спросил Достоевский. — Что именно во всем происходящем вызывает у тебя вопросы?        — Всё! — Сигма отозвался мгновенно. Теперь он звучал громко и агрессивно, явно демонстрируя всем своим видом, что не намерен отступать от намеченной цели.        Федор устало потер лоб и едва заметно нахмурился. Табачный дым впился в язык жгучей горечью, медленно стекающей напрямую в горло и несильно обжигая стенки. Мысль о том, чтобы действительно рассказать Сигме все, что тот желал знать, казалась ему весьма заманчивой, вот только он не был уверен наверняка, что тот отреагирует на его слова правильно.        Слишком много неподходящих друг другу препаратов было в нем сейчас стараниями Гоголя. Из-за этого его восприятие наверняка претерпело некоторые изменения, делая Сигму непредсказуемым и, следовательно, небезопасным.        К тому же, наблюдать за ним в таком состоянии отчего-то было интересно и забавно.        — И все же, тебе придется уточнить, — подняв горящий вызовом взгляд на собеседника, Достоевский зловеще улыбнулся.        Однако Сигма оказался готов к такому повороту, чем вызвал у Федора неприкрытый импульс удивления.        — Почему Гоголь оставил Пушкина снаружи? И при чем тут каннибализм? — твердо спросил он.        Достоевский снова глубоко затянулся. Старательно притворяясь, что процесс курения занимал его полностью и всецело, он судорожно силился просчитать все риски и принять окончательное решение насчет своей стратегии в этот раз.        — Этого я не знаю, — прикрыв глаза, ответил он спустя полминуты. — Коля не посвещает меня в свои планы. Но, думаю, он решил воспользоваться способностью Саши, чтобы разобраться с тем, что живет в тоннеле и, вероятно, хочет всех нас убить.        Сигма вздрогнул и закусил губу. Несмотря на пугающее содержание ответа Федора, его смысл был ему абсолютно понятен. Это радовало.        — А кто живет в тоннеле?        — Этого я тоже не знаю, — Достоевский устало пожал плечами. — Если хочешь знать больше, попробуй расспросить Гоголя. Кто знает, вдруг у тебя получится? Заодно и со мной потом поделишься.        Заискивающе подмигнув Сигме, Федор облокотился на стену и сложил руки на груди. Сигарета, зажатая между средним и указательным пальцем, наконец истлела, и обугленный фильтр был отброшен в сторону за ненадобностью.        Сигма молчал около минуты, не меняя своего положения, после чего издал тяжелый грустный вздох.        — Хорошо, я тебя понял.        Он правда понял.

ВВ͒ЕД́ИТЕ͑ ТЕ̕КСТ

             

***

       — Са-шень-ка! — нараспев протянул Николай, беспощадно избивая Пушкина ладонями по лицу, вероятно, для того, чтобы привести его в чувства.        Извечный энтузиазм Гоголя, с которым он подходил к каждому своему действию, мог бы скорее лишить Александра сознания, нежели возвратить к нему, но удивительным стечением обстоятельств непреодолимой силы Саша все же открыл глаза через какое-то время и тотчас скривился от ощущения резкой боли в лице.        — О, ты живой! Это же просто отлично! — едва завидев копошение громко воскликнул Николай. Вопреки содержанию сказанной им фразы, его голос прозвучал немного грустно и даже разочарованно.        — Что произошло? Где я? — с расстановкой хрипло выдал Пушкин.

К̛о̉снѝ̏те̾сь̚ знӓчк͒а ̽ О̉тк͊р͂ы̎ть̌ ̍м͘е͗н́ю̍ фўнкцӥ́й͋

       Как же скучно. И банально. Скучный, банальный Пушкин и его скучные, банальные вопросы.        Николай вздохнул.        — По-прежнему в Омске, на нижнем ярусе станции, — безо всякого интереса бросил он и спешно поднялся на ноги, жестом приглашая Александра сделать то же самое.        — А что… — Пушкин осекся. Общий вид Николая его (не)много пугал. Он явно был чем-то расстроен и очень взволнован. Слишком опасное сочетание в контексте его безумной личности.        Гоголь по-звериному улыбнулся и выжидающе наклонил голову, наслаждаясь замешательством собеседника.        — Ну же, — зловеще прошептал он, прожигая в душе Александра звенящую дыру. — Спроси, что хотел спросить.

В̂нѝман́и́е͆!̐ В̓стӓв́ка ̆ад̍р̽е̩со͆в,́ да͝т и̕ вр͜еме̚н̋и̉ д̈ӧст̏у̕п̍на͝ н̉е ̕в̒о͌ ̃всех̏ ͒ст͑ра͛нӑх̋ ӥ ́н̇еͅ на̅ всͅех я̄зы̇к̋а̿х͝.

       Шумно выдохнув, Пушкин отвел взгляд. Его щеки ужасно горели от предшествующей череды ударов, а челюсть неприятно тянуло. Хотелось уйти отсюда поскорее, а не спрашивать еще что-либо, но, кажется, у него не особо был выбор.        — Кто там… в углу? — сглотнув, очень тихо спросил он долгую минуту спустя.        — Хах, так ты заметил! — подскочив на месте, прокричал в потолок Гоголь. — Это Леонид Семенович! Хочешь познакомиться?        Пушкин удивленно вытаращился на Николая, а к горлу внезапно подступила жгучая голодная рвота.        Он понял, что всё.

ВВЕД͝Ӥ̄ТЕ ̏ТЕ͠КͅС͋Т