Войди в меня

       — Я всё понял.        Размеренный и обречённый тон Сигмы звучал до того непривычно, что даже Достоевский на один короткий миг оказался обескуражен и не нашёлся со скорым ответом. Сам виновник неловкого затишья с выражением абсолютного презрения на лице ощупал пальцами бинты, наспех перекрученные вокруг его грудной клетки, и попытался подняться с тележки. Резкая боль ударила по рёбрам, отчего он едва сумел сдержать вскрик.        — Не пытайся встать, — облизнув пересохшие губы, проворчал Фёдор.        Самообладание наконец вернулось к нему, а тень былого замешательства исчезла без следа. Теперь он выглядел так, словно только этого и ждал: блуждание во мраке неизведанных пещер, внезапное озарение Сигмы и вонючий костёр из старых промасленных шпал.

0͝x͢000̕00͝0̊5͞6:̚ Į͡N̊S͡Ţ͞RU̾CTIOŅ̌_Ć͞OH͜ĘR͝ĘN̚CY_ḚX̅C͢E͠PTI͝ON 0x͡0͝0000͝057͠: X͝Ṉ͞S̓_͡IṊ͞TẺṘNAL_EͅR̎R͠Ơ͜R

       Неужели в этом бренном мире существует человек, способный предвидеть такое? Сигме хотелось бы думать, что нет, в противном случае такой исход никоим образом не укладывался в его светлой чудесной головке, состояние которой и без навязчивых мыслей о Достоевском едва ли можно было назвать удовлетворительным.        — Мы должны убираться со станции, — глубоко вздохнув, прошипел Сигма, пока его пальцы вдумчиво исследовали края пожелтевших бинтов. — Немедленно.        — Никак нельзя! — громко и уверенно отозвался Гончаров, возмущенно взмахнув рукой с чаем и тем самым разлив его наполовину. — Господин-сенпай слишком устал и нуждается в отдыхе.        — Придётся отложить отдых, — категорично заявил в ответ Сигма. — Иначе все мы в скором времени окажемся мертвы.        — Не мог бы ты быть поконкретнее? — с плохо скрываемым раздражением в голосе уточнил Достоевский. — Что, по-твоему, нам угрожает?

0͢x̕00͠0͡0͡00͗5Ę: ƠB͠ĴECT͡_ÍŅITI̚ALĮ͒Ż̚ATͅĪ͠O͝N_F͠AǏLͅȨ͝D

[F͠AǏLͅȨ͝D]

0͡x00000͡0͞5͝F:͠ SȨ̃CU͝RI͡Ț͞Y_͠IN͠IŢI͜ĄL͞IZ͠ÁͅṰÍ͠ÖͅN_FÄĮ͠LÈ͑D͜

[F͠AǏLͅȨ͝D]

0̚x͢000͡0͝0͞06͜0:̒ P͋R͝ÔĊ̚ĘS͆S_͞ĮNͅǏT͢IA͞LĮZA̕TĪON_̓FͅA͡Ĩ͝L͞EDͅ

[F͠AǏLͅȨ͝D]

       Глухо прорычав что-то невнятное, Сигма укусил костяшку среднего пальца, силясь успокоить нервы.        — Не что, а кто, — выдохнув, полушёпотом сказал он. — Тот человек, которого за каким-то хуем привёл Гоголь. Каневский. Тогда я не понял, информация из его головы была слишком абстрактна, но потом на меня напал Саша и…        — Погоди-ка! — перебив и без того рассредоточенный речевой поток Сигмы, велел Фёдор. — С тобой это Пушкин сделал?        — Не совсем, — обречённо склонив голову, Сигма потёр пальцами виски. — То есть, физически да, он, но в его сознании был кто-то другой. Тот же человек, который указал нам путь к магазину во время последней вылазки.        — Ты в этом уверен? — подоспел с вопросом Гоголь, чья интонация с потрохами выдавала активное волнение касательно всего сказанного.        — Абсолютно.

0x͡0͞0̚00006͞8͞: FĨLE͛_I̅NI͞T͝IÂĻIZ̕ȂṬIÓN͡_͠F͡A̽I͞Ḽ͠Ȩ͆D

       Неловкая пауза повисла в воздухе душащим мороком, и лишь тихий треск очередной шпалы, преданной жалящему пламени, разрезал воцарившуюся тишину.        — Что ж, это многое объясняет, — вмиг переменившись в лице, равнодушно бросил Николай.        Фёдор устало нахмурил брови.        — С чем связана такая беспечность? — тихо спросил он, обращаясь к Гоголю. — Подумать только, ты привёл это нечто с поверхности прямиком в наше убежище.        Голос Достоевского звучал строго, но в нём чувствовалась явная ирония, понятная даже мирно дремлющему в телеге Пушкину.        Мрачный взгляд Сигмы прошёлся вдоль потрёпанной покрышки, двумя ржавыми болтами ввинченной в крепление колеса, и думалось ему теперь, что беззаботный затяжной сон, обеспеченный стараниями Александра — лучшее, что с ним случалось за последнее время.        Ему снились просторные лавандовые луга. Палящее солнце, ласкающее макушку, запах свежести и травы, тихий убаюкивающий шёпот ветра. Всё то, о чём Сигма мог лишь мечтать. Всё то, до чего ему уже вряд ли суждено дотянуться.        — О чём задумался, радость моя? — внезапный оклик Николая ударил в уши, подобно широкой полой игле, вынуждая Сигму поморщиться и закусить губу.        — О том, какой ты придурок, — сухо выплюнул он в ответ, отгоняя прочь остатки неги.        Гоголь лишь тихонько усмехнулся, переводя взгляд на зажатый в его руках обломок шпалы.

F͡A̽I͞Ḽ͠Ȩ͆D

F͡A̽I͞Ḽ͠Ȩ͆D

F͡A̽I͞Ḽ͠Ȩ͆D

       — Сколько у нас есть времени, как думаешь? — стоя к Сигме вполоборота, задумчиво уточнил он.        — Без понятия, — раздраженно ответил Сигма, всем своим видом демонстрируя незаинтересованность в дальнейшем диалоге. — Тот человек был сильно ранен и едва подавал признаки жизни, но как-то сумел дотянуться до Саши своей способностью. Тем более, я так и не узнал, как именно она работает.        — Занятно, — елейным тоном протянул Николай, хотя по его позе сложно было сказать, что ему в самом деле занятно.        Выждав небольшую паузу и дав Гоголю последний шанс высказаться, Сигма решил поставить финальную точку в их разговоре:        — Чем раньше мы уйдём, тем лучше. Тем более, я видел примерный маршрут, и чем дольше мы будем ждать, тем выше риск, что я что-нибудь забуду.

F͡A̽I͞Ḽ͠Ȩ͆D

       Заметно воодушевившись, Николай резко развернулся прямиком к собеседнику и выронил несчастную шпалу из рук.        — О, неужели? — чуть ли не подпрыгивая на месте от переизбытка чувств, восторженно спросил он.        — Только не трогай меня, блядь! — тотчас осёк его Сигма, зная, как именно Николай привык выражать свои эмоции. — Я видел фрагменты. Много фрагментов. Думаю, смогу сориентироваться, когда мы пойдём.        — Чудно! Чудно, — наплевав на предостережение насчёт тактильного контакта, Гоголь ласково потрепал Сигму по волосам и вприпрыжку отправился к костру, забыв при этом шпалу.        Ведь он всё понял...

***

       Как только языки пламени умерили былой пыл, а края питающих костёр шпал принялись тлеть, Достоевский молчаливо встал с камушка, потрескивая костями громче снедаемой огнём древесины, и сбросил с худых плеч сиреневый вязаный плед, в который его предварительно укутал Гончаров.        Остальные пленники подземелья подземной станции поняли всё без слов: пришло время ступать в неизведанное.        В мрачные далёкие степи однотипных панельных домов, обветшалых стен, дорожных выбоин и поблёкших вывесок. Ведь в конце каменистого лабиринта их могло ждать лишь одно.        Омск.        Без прикрас, без напускных декораций, призванных скрыть уродливое чернеющее нутро этого забытого и Богом, и Дьяволом места.        Места, где не слышно пения птиц.        Места, где тлен и безысходность становятся осязаемы, забираются под кожу и прорастают, подобно мицелию грибов.        На лице Николая более не видна даже натянутая, вымученная улыбка.        Во взгляде Фёдора помимо привычной безмятежности, связанной с ловким предугадыванием будущих событий, поселилась откровенная тревога.        Бренное тело Пушкина по-прежнему покоилось на дне тележки, совершенно не подозревающее, что его ждёт впереди.        Иван оказался слишком озадачен толканием тележки по изогнутому рельефу, но, думалось Сигме, даже не будь на нём этой ноши, он был бы в порядке.        Сигме теперь вообще очень много думалось. Мысли скользили по стенкам черепной коробки, словно стайка проворных улиток: всегда недостаточно быстро. Но в кои-то веки, несмотря на тяжесть их текущего положения и абсолютную неизвестность впереди, он мог с уверенностью заявить всему миру и даже самому себе:              Он всё понял.

ВͅВЕ͠Д̉Ѝ͞Т͝Еͅ Т͝ЕͅК͡СТ...