Мы оставались врагами

- Я не понимаю, - произносит Малфой задумчиво, стоя в узком коридоре моей квартиры. – Не понимаю, зачем я здесь. - Выпить кофе, - отвечаю я, снимая ботинки. Малфой разуваться не спешит. - На кой мне твой кофе? – устало и обреченно спрашивает он и сверлит меня недоверчивым взглядом. Я пожимаю плечами, выпрямляюсь, встаю напротив него, упираясь лопатками в стену. Между нами полтора фута и мой ботинок. Ещё между нами двадцать лет, неясное напряжение и рукопожатие, оставшееся без ответа. «А и правда, - запоздало доходит до меня, - почему я его сюда притащил?» Но мне просто не хотелось с ним прощаться, это вроде как вполне очевидно. Малфой буравит меня взглядом. - Да брось, - смеюсь я, - ты же зельевар. Дашь профессиональную оценку моему кофе. Вдруг Снейп все эти годы был неправ, и у меня талант к зельям? - Кофе – это не зелье, - хмурится Малфой, но туфли всё же снимает и расстегивает мантию. – Я хотел в бар в Хогсмите. Я хотел… Он замолкает, и мы, очевидно оба, соображаем, зачем нужен бар в восемь утра. Я вешаю свою мантию на крючок, он следует моему примеру, и мы оба идем на кухоньку. Я не сразу соображаю, что у меня только растворимый кофе. Мне становится неловко и смешно. Позже, обнимая пальцами теплую кружку, Малфой вкрадчиво интересуется: - Серьезно? Это ты называешь сварить кофе? - Он божественный, попробуй, - отвечаю я. Мне нечего сказать в свое оправдание. Он делает глоток и морщится, смотрит на меня настороженно, даже почти воинственно: - Слушай, я не очень понимаю, что здесь происходит, но на всякий случай напомню: против меня не выдвигали обвинений, ясно? Отец за свое заплатил, мать была оправдана, дела закрыты. Я теперь чист, я даже работаю на аврорат, когда позовут. Ты понимаешь, Поттер? Я могу уйти в любой момент, ты даже допрашивать меня не вправе. - Я знаю, - поднимаю руки над головой, раскрываю ладони, - успокойся. Я просто не видел тебя слишком долго, чтобы просто… Ну… Чтобы даже не поговорить. - Мы говорили в библиотеке., - напоминает он. Я вглядываюсь в его глаза, рассматриваю черты лица, острые скулы, воротник рубашки, шею, кадык. Я смотрю на пуговицу под воротником. Ни разу с нашей последней встречи мне и в голову не приходило попытаться его найти. Мне было, наверное, плевать. Я забыл имена половины своих одногодок, даже гриффиндорцев. Я не помню лица. Я не уверен, что узнал бы сейчас даже Гермиону. А тут Малфой… Взрослый, совершенно настоящий, сидит у меня на кухне, пьет растворимый кофе из моей кружки, пахнет книжной пылью и полынью. Он настолько чужероден здесь, что я почти чувствую вкус разочарования. Мне кажется, будто я уснул в библиотеке и мне это снится, я хочу ущипнуть себя, но боюсь, что тогда придётся просыпаться. А я бы, честно говоря, этого не хотел. Я сглатываю. - Ну, слушай, я совсем не хочу залезть тебе в душу, или… - я морщусь, потому что звучу фальшиво и неубедительно. – Я просто рад тебя видеть. Остановимся на этом? Смотрю на тебя и чувствую себя подростком, потому что ты из того мира, в котором я был подростком. Тебя не было рядом, когда я взрослел и когда начал стареть. - Я тоже, знаешь ли, не молодею. Неужели смотришь на меня и не видишь морщинки вокруг глаз, или что там ещё показывает, что я тоже уже не молод? - Нет, - честно отвечаю я, - ты не изменился. Он хмыкает, делает глоток кофе. Мы замолкаем. - Можно честно? – говорит он, когда его чашка пустеет. - Да, - отвечаю я, насыпая ему ещё кофе и призывая чайник. - У тебя неуютно. Не понимаю, как ты здесь живешь. Я наливаю горячую воду в его чашку, размешиваю и осматриваюсь. - Пусто? Он осматривается тоже: - Да, пусто. - Ну… Я же холостяк. Да ладно тебе, можно подумать, что у тебя уютно. - Уютно, - отвечает он. – Нет, ладно, я не претендую на звание дизайнера интерьера или там домохозяйки, но у меня хотя бы понятно, что кто-то живет. - Ой ли. - Приходи и увидишь! – настаивает он и прикрывает рот ладонью, обрывая себя. Но я -то слышал. - Вот и приду, Малфой. - Знаешь, нет, не пойми меня неправильно, я тоже был рад тебя видеть и всё такое, но мы с тобой не друзья. И будет здорово, если мы сейчас разойдемся и больше не встретимся. В таких встречах самое главное вовремя остановиться. Вот я помню тебя шестнадцатилетним, ты был… Ты впечатлял. Я бы хотел оставить этот твой образ у себя в памяти… Он замолкает, понимая, очевидно, что сказал. А сказал он, что я, как человек, совершенно ему теперь неинтересен. Мне обидно это слышать, но, кроме этого, у меня просыпается даже какой-то азарт. Я же знаю: я всё ещё могу впечатлять! Я в душе всё тот же, ну разве ещё наглее и увереннее. Почти как в шестнадцать, но только лучше, и с двухдневной щетиной на подбородке. - Я хочу сказать, - продолжает он, - что давай остановимся на этом. Я выпью, - он кивает на мою чашку, - и пойду. Я страшно устал. Он пьет настолько быстро, насколько это возможно, чтобы не обжечься. Его губы кажутся нежными, поэтому, вероятно, он даже обжигается. Порой он морщится – то ли от того, что горячо, то ли от вкуса растворимого кофе. Смотреть на меня избегает, глядит в окно, февральский день уже начался, на улице неуютно и наверняка шумно, но у меня пластиковые окна. Малфой даже не допивает до конца, оставляет что-то на донышке, отрывисто вздыхает. - На этом всё. Мне ещё работать сегодня, добираться от тебя… Для аппартации я слишком не выспался. Может, камин есть? Но камина, конечно, нет. Когда он уходит, я закрываю за ним дверь, иду в спальню, падаю на свою узкую кровать и почти сразу засыпаю. Просыпаюсь после полудня. И мне кажется, что он мне приснился. Его тонкие пальцы, библиотека Хогвартса, старые книги с желтыми страницами. Я верю, что всё это было сном. А потом я иду на кухню и чувствую запах кофе, перемешанный с запахом полыни. На столе стоят две грязные чашки. Реальность делает такой головокружительный кульбит, что мне даже приходится схватиться за столешницу. Мне нужна опора, иначе я рискую потеряться в своих иллюзиях. Или даже наоборот – мне нужна опора, чтобы я мог от нее оттолкнуться и потеряться наверняка. Вот он сидел здесь. Он как будто находится здесь до сих пор. Он отравил всё это пространство своим присутствием. Он дышал этим воздухом, пил этот кофе, смотрел в это окно, на эту самую серую улицу. И всё это несколько часов назад. Я же никогда не скучал по нему, ни разу даже не думал, как у него дела. В моей голове мы оставались врагами. Он был хорьком, который пытался задеть меня в школе. Он был трусом, который должен был убить Дамблдора. Он был потерянным мальчишкой, испугавшимся войны. И он смог сбежать, а вот я не мог. И, наверное, даже завидовал ему в какой-то мере. Кто знает, если бы у меня был выбор, может я бы тоже так и сделал. А теперь вот мы столкнулись с ним в этой злосчастной библиотеке и его запах пропитал мою кухню. И что мне теперь остается? Вообразить, что это был сон? Принять его чувства и больше не искать встречи? Это будет верно. Я точно не должен с ним больше видеться. Это и правда ни к чему. Я хочу вымыть чашки, но рука не поднимается. Да и черт с ними. Всё это можно сделать потом. Приму душ, вернусь в реальность, схожу в конце концов на работу, и не вспомню уже об этом. Я чешу затылок и отправляюсь в ванную, встаю под душ и открываю холодную воду, струи обжигают, я фыркаю и терплю, сколько получается, потом делаю воду теплее, принимаюсь намыливать себя, мою голову, чищу зубы, прогоняю мысли подальше. Есть куча куда более важных вещей. Хочется с кем-то поговорить о Малфое, но мне не кажется, что Рону это могло бы быть интересно, а больше я вроде ни с кем и не разговариваю. Из душа я выхожу бодрым, пришедшим в себя. Я залезаю в свою сумку, достаю исписанные пергаменты, если хорошенько пораскинуть мозгами, тогда можно будет понять, где и когда объявится маньяк в следующий раз. Пробегаюсь глазами по одному пергаменту, по другому, раздражаюсь от своего дурацкого почерка, и тут вижу лист, исписанный не моей рукой. Рецепт чертового ритуального зелья. Я сгреб все пергаменты в свою сумку, когда вытаскивал полусонного Малфоя из библиотеки. Я провожу пальцами по ровным строчкам, Малфой пишет аккуратно, даже буквы у него с вензелями, наклон удивительно ровный, легко читаются слова. Я улыбаюсь. Я даже почти злорадствую. Вот как он не хотел меня видеть, а теперь сам придет, если ему так нужен этот рецепт, не зря же он его переписывал. Придёт, выпьет ещё моего дрянного кофе, поговорит со мной о чем-нибудь из вежливости, снова наверняка скажет что-нибудь вроде «Ну всё, теперь видеться точно не стоит». Но это и не важно. Главное, снова придет. Или, может, отправит сову. Но даже если и так, я найду, что ему ответить. Отпишусь, что слишком уж это зелье темное, чтоб можно было отправлять рецепт с совой. Хочет, пусть приходит и забирает. Так и напишу, ему и возразить будет нечего. Мне становится стыдно от своих мыслей – такое ребячество. Но я ничего не могу с собой поделать. Он сам виноват в том, что мы были врагами, он вел себя как сукин сын. И теперь он мне заявляет, что я ему неинтересен. Пусть придёт сам. Я тогда почувствую что-то вроде победы. Как будто в квиддич его снова обыграл, тогда уже и мне самому не нужно будет его видеть. Я думаю об этом, а пальцами сжимаю пергамент. Не нужно мне никакой победы. Мне нужно проветрить, чтобы его запах выветрился, нужно вымыть чашки, нужно заняться делом. Но меня к нему как будто тянет. Не хочу от него ничего, хочу сидеть с ним рядом и говорить. Может, вспоминать прошлое. Может, обсуждать новости. Может спорить о политике. Разговаривать с ним приятно. Я выдыхаю, убираю пергаменты в сумку и одеваюсь в магловскую одежду. Перекушу, съезжу в Теско и куплю себе пиво на вечер. Потом отправлюсь работать. И не буду думать ни о чем постороннем. Может даже не буду думать о Малфое.