Я свой

Сквозь тонкие занавески слабо пробивалось солнце, ветер заводил свою воющую песню меж крыш и дороги заполнялись пробками. Гром с трудом разомкнул глаза, провёл руками по лицу и попытался вспомнить сон, но, окинув взглядом комнату, понял, что всё происходило с ним за пределами ночных фантазий: чемодан с кипой документов сверху приковал его внимание. Мама мертва, деньги у него. Стоило бы обновить гардероб, сделать ремонт и позволить себе сигареты подороже. Но Игорь прост и в своей простоте очарователен. Каждый сантиметр мебели в его квартире несёт в себе необычайно захватывающую историю. Годами немытая турка, чайник с надколовшимся носиком, местами проваленный диван, неубиваемый кнопочный телефон, дешёвый кофе, купленный на рынке, куртка, к которой ему стоило бы относиться с большим почтением - она ему в матери годится - всё это так плотно вжилось в образ следователя, что представить нечто иное тяжело. Но правосудие элегантно, и вершить его надо также. Спустя все рутинные процессы, герой предал себя квартирной анафеме, встретившись с уличным певцом лицом к лицу. Тёмные кудри усердно старались ухватиться за лоб, лёгкая щетина придавала уставшему лицу некую отчуждённость. Уверенные в своей поступи, но не очень уверенные в направлении ноги вели Грома к галерее. Там он постарался подобрать себе подходящую верхнюю одежду, но примерка чёрного пальто с острым воротником что-то переменила в его общем настрое на день. Длинная тёмная одежда напрямую ассоциируется с плащами чумных докторов. Он потупился на себя в зеркало, покрутился и подтвердил свои же мысли: "Да, только маски и перчаток не хватает". Из торгового центра вышел уже не утомлённый работник государственных органов, а статный мужчина, походящий на владельца какой-нибудь компании. По дороге Грому оставалось лишь удивляться тому, как одежда влияет на восприятие себя. Ну, или ассоциация с этой одеждой. В отделе отсутствие следователя не повлекло своих изменений: бумага ходит по рукам, заявления пишутся, жалобы выслушиваются, допросы проводятся. И отсутствие двоих не было бы заметно точно так же, как и не привлекло бы внимания отсутствие троих. Одного заменяют другим - всего пару минут, и тебя будто бы в этом отделе никогда не существовало. Но оперуполномоченного пока не заменили, поэтому Прокопенко смиренно ждал его в своём кабинете. -Здравствуйте, вызывали? -Да, Игорёк заходи. Дело есть. -Слушаю. -Вот, - начальник протянул ему тонкую бумажную папку, - обычное дело: взяли главврача за то, что он много брал у своих пациентов. С оформлением документов позже разберёшься, а сейчас в твоих обязанностях провести допрос и взять показания у пострадавших. Гром внимательно разглядывал данные задержанного: Долгоруков Виктор Владимирович; физиономия человека не внушала особого доверия, острые черты и лёгкий прищур выдают в нём подлость и желание наживиться при любом удобном случае. В то же время Фёдор Иванович молча оценивал обновку своего сотрудника. -Вопросы есть? -Никак нет. -Приступай к работе. Игорь дошёл до места назначения: прохладный кабинет с яркими лампами, серыми стенами и чёрным столом. Там уже сидел главный герой сей встречи – коренастый мужчина с лёгкой щетиной, одетый в приличный костюм. На внушительных размеров лице красовались миниатюрные очки, что выглядело слегка нелепо, хотя и должно было отсылать к стилю наших предков. Несмотря на наручники и общее напряжение в комнатушке, он выглядел абсолютно спокойно. Он знал, что ему не о чем волноваться. И следователь понимал истоки его уверенности. Через пару мгновений всё уже будет шито-крыто, а завтра никто об этом деле даже не вспомнит. -Товарищ майор, вы, видать, сами не слишком честны,- сказал арестант, дёргая лицом так, что самый кончик носа устремил свою траекторию на верхнюю одежду стоявшего по другую сторону стола. Тот не успел ответить на эту дерзать, так как стальная дверь распахнулась, и в неё вошёл другой сотрудник. Новоприбывший снял с гостя наручники, который в свою очередь достал из внутреннего кармана пиджака плотный конверт. Грому хотелось свести свою причастность к этому до минимума, поэтому в ту же секунду он вышел из кабинета. Тяжёлое чувство где-то в груди не давало даже дышать. «Как же так? В месте, где люди борются за правосудие и должны его вершить, правосудия нет. Вирус дошёл даже до лекарей. Они не смогли совладать со своей алчностью. Самое ужасное кроется в том, что никто не воспринимает это как нечто ужасное – наоборот, они думают, что это обыденность, которая развязывает руки. Но на деле всё совсем иначе: их руки связаны ужасно туго, и верёвка затягивается сильнее с каждым днём. Когда их верхние конечности поразит гангрена, они не сочтут это зловещим предзнаменованием. Они будут копаться в этой мерзости ногами, а когда и те отпадут, решат, что их рот был предназначен именно для этого. Но человеческий мозг недолго может существовать без кислорода. А что ещё хуже – эти болванки продолжатся такими же, только моложе и с целыми телами. Их ждёт та же участь, они это прекрасно понимают и сознательно лезут на рожон…». Поглощённый этими мыслями, оперуполномоченный не заметил, как вышел из отдела и оказался на оживлённой улице. Он вглядывался в лица прохожих и понимал, что каждый встречный болен. Абсолютно все в этом городе медленно умирают и, чёрт бы их побрал, рады этому. Он снова вспомнил про деньги, и уверенность в их применении пустила корни.