Как будто

Гию осторожно касается возбужденного члена через тонкую ткань юкаты, вздыхает тяжело и как-то обреченно, сильно жмурится до плывущих на изнанке века звезд, до неясных цветных всполохов перед глазами, нетерпеливо поджимает пальцы на ногах. В мыслях — не пышногрудая белокожая красавица из квартала красных фонарей, обернутая тканью дорогого кимоно, приятно пахнущая благовониями и розовой водой, застенчиво краснеющая и прячущая лицо в складках веера, в мыслях — Санеми с его отвратительными белыми шрамами, с грубым лицом, искаженным колючей злостью, с его не по-девичьи широкими плечами и мощным торсом, с бедрами крепкими, словно гранитная порода, с сухой линией плотно сомкнутых тонких губ. В голове отсутствуют как и почему, есть только по-животному жадное, не терпящее промедления хочу. Гию не привык идти на поводу у собственных эгоистичных желаний, но сейчас перед глазами Шиназугава — обнаженный, удивительно расслабленный, облизываемый горячей водой и прохладным апрельским ветром, счастливый, свободный и живой. Подстегиваемый жгучим, отравляющим мозг возбуждением, Томиока, наконец, позволяет себе осмелеть, скользнуть вдоль измятой ткани, обхватить член рукой, неуверенно скользнуть пальцами и замереть, пережидая особенно острый приступ удовольствия. Гию интересно, как ощущалась бы мозолистая, истертая рукоятью катаны ладонь Санеми — Гию представляет, сглатывая вязкую слюну, и становится не интересно. От переполняющих тело чувств на глаза наворачиваются слезы, застывают прозрачным жемчугом на длинных ресницах, грудь рвет звуками чужого имени, и Гию шепчет, словно в бреду, стремительно теряющее смысл «Санеми-Санеми-Санеми». Кишки скручивает в тугой узел, затылок пульсирует нарастающей головной болью, в ушах шумит кровь — отвратительная какофония ощущений и звуков. На систематичные движения не хватает терпения, Томиока сжимает член теснее, жестче, практически до вибрирующей под солнечным сплетением боли, стонет тихо и вымученно в пустоту спальни. Вытереть перепачканную руку об одеяло кажется невообразимо мерзким. Гию так и поступает, откидывается устало на футон, ощущая каждую складку насквозь промокшей от пота юкаты. Волнительно, приятно, совсем немного стыдно — скулы горят огнем, сердце заходится бешеным стуком. Томиока не может сказать, почему Санеми, но он честно об этом думает. Честно и много. И засыпает. Смотреть в глаза Шиназугавы теперь не получается, и Гию старательно отводит взгляд, когда садится напротив. От Шиназугавы пахнет диким лесом, пылью долгой дороги и свежей кровью — она бурыми пятнами оседает на его руках. — Я ненадолго, — Предупреждает Санеми хмуро, стоит Томиоке подвинуть к нему тарелку с охаги, — Нужно в город. Гию облегченно выдыхает, потому что от присутствия Шиназугавы сильно кружится голова и немеют ноги. Санеми передает какие-то письма, — целую стопку — нехотя рассказывает о том, как приходится иногда освежевывать туши в непогоду, стоя под проливным дождем, какие кислые яблоки в саду у Узуя, и Томиока улыбается едва заметно, словно удивлен, словно не пробовал их никогда. Его ладонь лежит так близко, что прошибает безумным желанием накрыть ее своей, такой же грубой и сухой. Гию часто боится, но сейчас — нет, старается не вспоминать, что он делал ей ночью, о ком отчаянно думал, трогая себя. Санеми не сбрасывает прикосновение. Не обращает внимания и говорит-говорит-говорит, переходя на ругань, упоминая противных торгашей на рынке или сорванные силки. Потом вдруг затихает, замирает, глядит настороженно, но не гневно из-под светлых-светлых, незаметных на загорелой коже редких бровей. Они молчат, и в этой странно комфортной тишине как будто слышится строгое «я вернусь, и мы обо всем поговорим». Как будто Санеми знает. Как будто это взаимно.