Святая

Два года спустя.

Из единственного окна башни было видно, как стремительно и безжалостно столичные войска свергают старых богов. Уже месяц гонители веры совершают свою кровавую расправу, план императора наконец-то вступил в горячую стадию. Один за другим, с периферии до центра, люди уничтожали статуи божеств, крушили и сжигали храмы вместе с теми, кто служил там. На юге города полыхал храм Игнила, иронично, ведь он был богом войны и огня, покровителем кузнечного дела, и предали его пламени те, кто еще полгода назад ему покланялись. На востоке только начали крушить храм-святилище Метелликаны, богини ремесел металла. На западе уже догорал храм Акнологии, черный дым уже утих, но мрачность дня только набирала обороты. Вокруг главного храма Анкселама уже формировалась толпа, среди военных то и дело виднелись горожане, некоторые пытались выйти на защиту, кто-то, наоборот, кидал камни в витражи. - Он скоро будет здесь, – с легкостью, уже смирившись, Мавис произнесла в пустоту. Джувию она прогнала, это было необходимо, молодая женщина не была символом веры, она еще сможет начать все с начала, найти любовь, обзавестись семьей. Здесь, с ней, она просто умрет ни за что. Еще месяц назад, после казни архиепископа стало понятно, что скоро начнет разгораться пламя и они, те, кто служили вере, падут в одном пламени вместе со святыми местами. Большая часть служителей, чья жизнь была еще в зените, покинули эти многовековые стены без сожалений, остались лишь те, кому терять было нечего. Она, Святая, да с десяток пожилых служителей. Они знают, что умрут, и наверняка сейчас молятся в главном зале, готовые ко всему. Она тоже готова, еще тогда, в своей комнате, перед днем, что стал ее последним мирским, перед ее решением, она знала, что император отомстит вере, отомстит богам и тем, кто ей служит. Но она еще пока в праве сама решать, от чего умрет в этой бессмысленной борьбе. Он дал ей шанс на спасение, жизнь после всего была такой же нереальной, как и мысль, что они смогут быть когда-нибудь вместе. Она умрет, но сделает это так, чтобы он не винил себя в этом. Толпа, на земле дождавшись императора, зашла в храм, не было смысла оборонять пустые комнаты, кельи и библиотеки. Они двигались как черное море, сметая и уничтожая все на своем пути. Еще немного, и он зайдет в ее келью, последний раз, когда они посмотрят друг на друга и разойдутся уже навсегда. Она слышит, как грубые стремительные шаги эхом раздаются в коридоре, слышит его дыхание, сбитое то ли от бега, то ли от предвкушения. Минута, еще одна, и молодой император врывается в комнату под крышей кельи Святой. Около минуты они смотрят друг другу в глаза, будто и не было этих двух лет. Она не написала ему ни строчки, не явилась, когда он призывал ее во дворец. Боялась, что желание жить как люди возьмет верх, и она предаст все, к чему ее готовили. - Это конец, – шепот, который резал тишину, как самый качественный клинок. - Конец, – она уже не боялась, к чему бояться того, что случится со всеми. Окно было открыто нараспашку, ей нужны лишь несколько секунд, но так желанная встреча не может не вызывать в ней радость. Она улыбнулась. - Это конец, - в ответ прошептала она. Могло ли все быть иначе, если бы она не была из рода кандидаток храма, а он наследником всей империи. Возможно, в следующей жизни им повезет больше, они смогут жить долго и счастливо. Она готова его подождать. Он делает шаг к ней, но отдергивает руку и опускает глаза. Не бросает поиска выхода, решения, спасения. Святая лишит его необходимости так страдать. Прямо сейчас. Секунда. Она неумело выдергивает кинжал из ножен на его поясе, отбегает к окну. Вторая. Одним движением отрезает свои длинные волосы, оставляя их соломой лежать на полу кельи. Третья. Прыгает в открытое окно, разворачивается в полете, встречаясь с ним взглядом, он не успел, всего секунды не хватило, а сейчас одними губами она признается ему, одно слово вобрало в себя всю тысячу, что она хотела бы ему сказать. Последняя ее слабость. Она разбилась, тело было так изуродовано, что было приказано немедленно его сжечь. Император не смог даже быть там, рядом с тем костром, где сгорало его сердце.