отрава

— так, вы молодец, сергей, — женский голос становится чуть нежнее и обходительнее, пытается успокоить, хоть как-то подарить кусочек той надежды, что все не так уж и плохо. что в этом всем есть что-то хорошее. — давайте объединим тогда все в одну картинку. это важно. и для вас, и для наших дальнейших действий. — хорошо, — голос звучит тихо. обесцвечено. безжизненно. хотя, это совсем не должно быть так. должно быть ровно наоборот, должно быть иначе. но незаинтересованный тон будто сам за себя говорит, что делать тут уже нечего. пациент готовенький. во всех смыслах. — вы помните, что вы делали тем утром? — женщина спрашивает аккуратно, так, словно он еще представляет опасность. осторожно, словно что-то еще может случиться. — можете вспомнить? — да, — чуть тянет гласную, замирает на мгновение с приоткрытыми губами. тихий выдох, ровный и ничуть не судорожный. казалось бы, после всего ему вообще дышать должно быть невозможно, но получилось почему-то совсем иначе. странно. должно быть наоборот. его не должно быть. не тут. не здесь. он должен быть… где? где он должен быть, если больше негде? не с кем? что случилось? почему он тут? кто это? почему его допрашивают в очередной раз? почему в голове столько мыслей, столько беспокойных и обмораживающих внутренности, но он ничего почувствовать не может? почему ему все равно? поче— — сергей, — окликает его снова голос, заставляя моргнуть. заставляя вернуться в настоящее. — что было в тот день? что произошло утром? он поднимает на нее взгляд. уставший и пустой, остекленевших посеревших, потерявших тот яркий зеленый цвет глаз. оглядывает женщину, что сидит на стуле перед ним. ничем не примечательная. серая, среди остальных людей ее даже не запомнить и не отличить. в ней нет чего-то такого яркого, чего-то такого, что отразится в памяти светящимся каждый раз пятном. красным взрывом посреди черной тьмы. оборачивается. ободряюще на него смотрят спокойные карие глаза, в чьих глубинах он бы согласился утонуть добровольно. они и вселяют уверенность, что все хорошо. точно. и, прежде чем та женщина повторит свой вопрос, начинает говорить. тихо, словно окружающая пустота заглушает его голос. без эмоций, словно о чем-то совсем не интересном. о чем-то, что точно не перевернуло его жизнь, как машину, слетевшую с трассы. — я вышел на балкон и закурил. потом спать лег. — вам что-то снилось? — вроде бы. точно не вспомню уже. *** шел дождь, которого не ждал ни один синоптик. тихий шелест ветра, который ощущался, стоило лишь взглянуть за окно. деревья гнулись под сильным ветром, заламываясь почти на половину своей высоты. по стеклу стучали тяжелые частые капли. казалось, что конец января решил поменяться с промерзлым ноябрем. зимой снег валит с неба, а не ливень. зимой ты кутаешь нос в шарф теплый-теплый от колючего ветра, не высовываешься лишний раз на улицу, а тут только лужи, грязь и плюс пять на термометре за окном. тухлая обстановка добивала аккуратно и точечно. прицельно и осторожно, чтобы сам акума этого не заподозрил. но его сонный разум не заметил бы и у виска гранатомет, что уж там говорить о чем-то подозрительном-иллюзионном. акума себя в принципе не чувствует в своей реальности. как в симс играть, за персонажей, что только есть-ссать-гулять-мыться-есть-спать-заново хотят. иногда у него появляется ощущение, что за ним кто-то следит и управляет. или он просто пытается оправдать свои поступки еблана тем, что придумал себе управляющего. в сонное ебаное утро, когда с неба льются почти сплошной струей тяжелые капли, спать хочется неимоверно. у акумы голова тяжкая словно свинца налили и еще забетонировали в подушку. сны идиотские еще такие снятся, когда вроде и понимаешь, что происходит в них, а вроде и поебота несусветная, не имеющая ни начала, ни конца, ни линии сюжета. проснуться после такого сна равно проснуться заебанным. на телефоне парочка уведомлений, какая-то рассылка по почте и два ненужных спама от служб, которые проводят проверки. тишину квартиры ничего не нарушает, а капли, бьющиеся об окно, только добавляют незаметной атмосферности. пока вдруг акума не начинает стонать болезненно-заебано: — сука, да чтоб тебя перекосоебило. под кряхтения и непонятные звуки возмущения и обреченности, телефон летит обратно между подушек, где был найден. акума утыкается лицом в одну из них, мысленно прикидывая как давно он выходил из квартиры в последний и раз и когда это было не просто выбросить мусор. — да я ебал эти доставки, — вздыхает в подушку и бурчит себе под нос. от пасмурных туч солнце совсем почти не проникает никуда, а плотные шторы и вовсе изолируют комнату хоть от какого-то света, поэтому темнота была комфортной почти. акума подтягивает сбившееся во сне одеяло обратно, укутываясь до подбородка и громко-устало выдыхая. в сон обратно тянет, так сладок он и приятен, особенно, когда составляет почти половину прожитого каждого дня. потому что больше дни заполнять и нечем, кроме тех самых еды-сна-заново. и акума почти засыпает, пока не приходит на телефон, с не выключенным уже звуком, новое уведомление. — иди нахуй. даже не проверяет, что там и от кого, но сон уходит моментом. всего лишь одним проебанным моментом, который разрушило ебучее сообщение в телеге. и акума готов искренне завыть, когда читает нелепое сообщение, проклиная двухцветного ебаната, который решил разрушить всю его нервную систему, что как перевернутая пирамидка с опорой в одну палочку. именно в эту самую палочку курсед и попал, целясь намеренно и получая в ответ ужасно громкоговорящее «ты еблан тупой сука как тя земля держит сына шлюхи такой». — блять однажды тебе отрежут провод в хату, и я обрадуюсь, — почти молитвенно произносит он, глядя убийственно в злорадные символы. iiuiiooiyiuu [12:22] 2 девчонки-азиатки хотят познакомиться с тобой. показать их? и следом нелепый смешок, выписанный в сообщение так словно кто-то просто проехался еблом по клавиатуре. whoawhoam [12:23] кто тя в общество пустил долбаеб акума только лишь вздыхает тяжко, понимая, что если сгорит сейчас, то пепел за ним никто не подметет. с курседом за стенкой было прикольнее, чем с пустой комнатой, ведь если раньше нелепые шутки были главным разгоном их бесед, доходя по полного абсурда, то через интернет это превращалось в какой-то кринжовый пиздец. у акумы желание в чс контакт закинуть и перед этим написать «забудь этот номер чорт» и съебаться. только вот съебывать некуда. да и один он не вывезет и даже это ебучее желание про чс ведь не выполнит, ведь курсед — блядота редкостная, он и под землей, и в другой стране откапает. достанет мертвого если захочет и похоронит заново, просто чтобы заебать кого-то еще сильнее. особенно если это акума. да и привязался он, чертовски сильно, если не скрывать хуйни. все-таки это был единственный человек, кроме отражения в зеркале, кто с ним общаться умел и хотел, не требуя ничего взамен. курсед сам что угодно всегда делал, лишь бы акума рядом оставался и был. даже сейчас он продолжает это делать. и акума бьет себя каждый раз за такие мысли самонадеянные, но принимает это за своеобразную заботу. кряхтя громко и несдержанно, он все-таки принимает кривое положение сидя у себя в постели. доставка завтрака решила отмениться, у любимого сервиса нет ни овсянки, ни оладьев, ни драников и «пошли нахуй тогда». а до магаза пять минут пешком и еще десять в очереди. телефон, снова закинутый куда-то в недра одеяла, начинает раздражающе издавать звуки, нарушающие тишину. — мужик, ты мне ни поспать не дал, ни проснуться нормально, — вместо привычного приветствия кидает акума. — да че ты злой такой? я тебе вообще доброго утра пожелать хотел, — напыщенно-обиженный голос в трубке. он только глаза закатывает, бурча под нос «себе пожелай». — ахуенно, я отдыхаю в тишине без чьих-то воплей до пяти утра, — намекая на очередную запись «бро это гениально нахуй реп индустрия просто останется нищей после этого» трека. — только доставку проебал и теперь придется в магаз пиздовать. — ну лох, получается, — хмыкает курсед, — у меня мак есть еще со вчерашнего, ща кину и разогрею. прижимая телефон ухом к плечу, или наоборот, акума встает с кровати. морщится, вздрагивая всем телом, ведь без одеяла что-то попрохладнее стало. а может, потому что акума окна иногда забывал закрывать и только кутался в теплые шмотки, ведь раньше курсед орал о том, что ему холодно и напоминал про затянувшееся проветривание. голыми ступнями он касается пола, переживая приятную прохладу и желание укутаться обратно одновременно. — пиздец, холодильник вообще пустой, — сообщает акума своему другу, заглядывая за дверку. — не, подожди, там же молоко было позавчера, я помню, видел. — ты про, которое месяц открытое стояло и там новая жизнь? — а, — понимающе тянет курсед, а потом ржать начинает, — бля, ебать ты бедолага. — да все, завали, — и курсед продолжает смеяться, когда слышит тихий скрип дверки и звук падения чего-то в шелестящий мусорный пакет. — ну хочешь я приеду привезу те мак? — пытается он проявить хоть немного человечности и доброты. на пару секунд акума замолкает, обдумывая предложение. идея неплохая, курсед бы привез ему еды, но… когда он, акума, в последний раз жил самостоятельно? давно было, год назад может. а может больше. одна сторона мозга-разума кричит «учись жить сам», вторая «давай, скажи да, он привезет и забудь об этом». и как будто бы вторая перевешивает, но вслух он все равно говорит: — да не, ща схожу. один хуй забыл уже как трава выглядит. — ебать, — насмешливо фыркает курсед. да, да, будто сам он не заигрывался и не засиживался дома до такой степени, чтобы в жизни не начинать двигаться нажатием на мышку. у акумы было так, он пытался накинуть скилл лины на убегающее молоко, когда пробовал повторить какой-то рецепт из тиктока. молоко покрутило у несуществующего виска несуществующим пальцем и съебалось, а акума так и втыкал еще пару секунд, не понимая, почему не прожались кнопки. — ну удачи вспомнить, где он. — ага, спасибо, — но в голосе совсем нет той благодарности. хмыкает, бурчит под нос себе что-то, и они прощаются. телефон акума кидает в карман, а потом понимает, что нихуя не понимает того, как во время разговора вышел из своей комнаты и пришел в кухню. — еб твою… и не помнит даже как занесло сюда. оглядывается словно впервые здесь, но чего-то не хватает будто. а что-то вообще лишнее. например, точно чужая, акума уже пару лет не курил, пачка сигарет. картонная маленькая коробочка на подоконнике, а за окном балкон. за окном серость дней тяжелых. телефон, машинально в руке вновь появившийся, словно сам говорит позвонить снова, сказать «ебаноид ты забыл сиги, а я не курю давно уже», но акума отмахивается, говоря сам себе «не неси хуйни» и подходит к окошку, глядя на пачку, забытую зачарованно. электронки кончились уже давно, акума только первую неделю на стенку от ломки лез. потом ныл, но в доставке в заказ не добавлял. да и на сигареты обычные не тянуло, но тут почему-то захотелось. не как утолить «жажду» никотиновую, а просто так будто в первый раз попробовать. только теперь не надо ни мамы, ни папы бояться, в квартире он один. идет на балкон, подхватив чужую пачку, закрывает дверцу за собой и на подоконнике внешнем, так вовремя, и зажигалка находится. акума усмехается, даже думая о том, что курсед «заботливо-намеренно» оставил ему наборчик, чтобы от одиночества тот скоротил себе жизнь на пару лет самостоятельно. и акума ему даже благодарен. между пальцев привычно зажимается сигарета словно каждый день курил, он указательным шевелит, заодно и сигарету поворачивая из стороны в сторону, рассматривая, красиво ли та смотрится. да, действительно красиво. по-дурацки-эстетично даже. смешно так, не удерживается от смешка. — ой бля, к чему я скатился, — кряхтит он, поднося зажигалку с кончику. щелкает колесиком, что не с первого раза дает искру, а потом вдыхает дым. горький, невкусный, такой противный и забытый. с непривычки акума закашливается, сигареты от себя убирая, и за горло инстинктивно хватаясь. — сука ты. с непривычки кашлять начинает как в первый раз попробовал, и еще с минуту вертолеты ловит. на второй выблевать внутренности уже не хочется, так даже с тяжких одноразок не сносило. противные, крепкие, от таких башку немного сносит. они невкусные совсем, даже без кнопки какой-то, но акума как тупой мазохист продолжает затягиваться, убивая себя изнутри. хотя, по вкусу они реально убийственные. а потом снова затягивается. и еще. и еще раз. и вот бывает такое, что какой-то случайный запах, легкий аромат даже, куда-то в прошлое закидывает, заставляя вспомнить что-то забытое. и акума почему-то вспоминает гаражи старые, школу, последние классы и каких-никаких друзей. на пару мгновений, что даже секунду не длились, но почему-то становится чуть грустно. почему-то все те моменты прошедшие, ничего после себя не оставившие, для акумы вдруг цену какую-то иметь начинают. старый дом, город, люди. сейчас все другое. слишком другое. и акума даже не знает, нравится ли ему. раньше жизнь была проще что ли, но это слишком обыденно, всегда так казалось. просто раньше акума как будто бы чаще счастливым был, не смотря на все то, что у него есть сейчас. дорогая хата, техника, шмотки, популярность, курсед. старые вещи, искренняя улыбка, дешевые сигареты и какая-то девчонка глупая, у которой на щеках веснушек куча. последняя затяжка, которую делает акума, опираясь на стенку позади себя. заведя за спину руку, подняв голову, глотая горький дым он глядит вперед. все еще серое небо, грязные тяжелые тучи, вот-вот, кажется, дождь снова пойдет. такое все противно-черно-белое. пальцы снова из пачки сигарету достают. когда в пепельнице, курсед и ее забыл забрать, находятся уже два окурка, акума возвращается в реальность. действительно как мазохист. морщиться с каждой тяжки почти, но докурить до самого фильтра, оставить в пачке только шесть штук — беспросветно тупой. и акума принимает самое правильное решение из двух. вместо того чтобы ныть в самого себя, вспоминая «а вот раньше…», чувствует лишь усталость и быстро-быстро бьющееся сердце от сигарет. и просто идет спать. *** жарко, душно, противно, да еще и пот течет буквально ручьями почти. у акумы рукава футболки мокрые, он идет и стонет, нет возможности даже вытереть нормально шею от липкости и влажности. — я ща сдохну, чел, мне так хуево, — ноет, еле ноги передвигает и совсем не завидует впереди идущему курседу, что в ебучем худаке чуть-ли не утепленном, и штанах длинных. у акумы самого ноги болят и мокрые, а он в шортах. — пиздец. — да нормально, — говорит так легко будто не во всем черном, да еще и в маске «— да нахуй ты кому нужен господи, снимай эту хуйню. — не, нахуй. я в магаз за сигами вышел меня два школьника узнали, ебать я убегал от них», — ща уже дойдем. наслаждайся. — чем блять. тем, что я мокрый нахуй? — да. зато на свежем воздухе впервые за неделю. «— сука блять я тебе сейчас уебу, — думает, пока бредет устало-заебанно вслед за курседом, у которого истощения вообще нет. — чел спит пять часов, хуячит энергосы и выглядит так словно ебашит меф. а может…» матеря мысленно, а иногда и в голос, пытается нагнать курседа, пока тот сам вдруг не понимает, что друг его реально заебался и для того больше пяти шагов до кухни уже много. а курсед его уже полчаса где-то выгуливает, в третий раз меняя направление. с какого-то кафе дурацкого, где кондей не работал, в рестик, где они просто воды выпили, и вот сейчас в парк. ебучий парк, что в сорока минутах ходьбы и «— ты же мог нас подвести. — да пойдем прогуляемся, тут недалеко». — далеко еще? — в который раз спрашивает акума. — не, скоро будем, — извечный ответ, не меняется. но они все идут и идут, рассекая улицы и видя совсем редких прохожих. — потому что все нормальные люди в такую жару валяются на полу под кондеем, а не тянутся хуй пойми куда. — да заебал, вон мы уже почти пришли. под ногами шуршит трава длиннющая, деревья шумят, обдавая иногда прохладными волнами ветерка. акума под них лицо подставляет, охлаждаясь. блаженно стонет-выдыхает, останавливаясь, как раз в теньке. большое высокое дерево закрывает солнце, прячет акуму под своей листвой. — давай не пойдем дальше, — просит тихонько и слова его только ветер доносит. курсед останавливается послушно в паре шагов от него, оборачиваясь. на его лице тоже улыбка, маска опущена на подбородок, а потом тот ее и вовсе стягивает. в карман штанов засовывает и к акуме подходит ближе. — тут прикольно, да? — в малом шаге, в нескольких сантиметрах, так близко-близко. карие глаза тепло, смеясь глядят в такие же задорные зеленые. стоило акуме лишь с минуту охладиться в прохладе тени, как тот сразу поживее стал. — есть такое. не хочется уходить. но курсед лишь усмехается. отходит на шаг обратно, под солнце самое. и странно они оба выглядят. по ощущению словно в подвале сидели годами, кожа бледная-болезненная почти. и как в ебучем фильме для женских слез розовых светится кожа курседа под солнцем. тот усмехается, подставляя лицо под теплые касания солнца. и акума смотрит. смотрит на блестящую кожу чужую. смотрит в глаза хитрые-довольные, на ухмылку лисью. и как курсед его за собой манит, зовет, заставляя самому под солнце сунуться. снова идут куда-то, но еще под деревьями, чтобы солнце не сильно пекло. и акума в какой-то момент начинает действительно наслаждаться окружающим, ветром, небом, зеленью, пока вдруг… — бля ладно мужик, мне жарко, — хмыкает смущенно-пристыженно курсед, признается и губы смешно поджимает, чувствуя затылком, как заебано глядит ему в макушку акума. даже оборачиваться не надо, догадывается. — боже блять просто иди нахуй, — и акуме засмеяться уже хочется, то ли истерически, то ли от абсурда. но в тенек они бредут снова, и там уже курсед забивает на все, в том числе и людей, и на штаны свои дорогие-модные, просто садясь на землю. похуй, что испачкает, что за сумасшедшего примут, он уже может расстался с крышей и та уехала, забрав свои вещи, кота и совесть заодно. дерево какое-то, старое-большое, закрывает их от ебучего солнца, спасает буквально. курсед голову откидывает на ствол, вздыхая громко и не наигранно. реально жарко. реально заебался. и акума рядом устраивается, а потом чувствует, как на плечо ему голова крашенная падает обессиленно. — че, все уже? нагулялся? — спрашивает язвительно, но никак не шевелится, не смея тревожить. — да не, ща я отдохну и дальше пойдем, — только сообщает это курсед таким голосом уставшим-сонным, что акума только усмехается. и тоже вверх глядит, где сквозь листву пышную небо голубое просвечивается. так легко вдруг становится и спокойно, что акума из такого состояния вообще никогда выходить не хочет. пускай вечность так будет лежать курсед заебано на его плече, они на земле сидеть, даже если дождь и снег, и метеорит упадет. как в той песне, и чтобы умереть в один день как в сказке, он выбрал его. но метеорит не падает, снег летом тоже не пойдет, а сушит уже неделю точно. да и курсед спустя минут десять оживает, уже моргая часто-часто и оглядывая, куда бы еще акуму потащить. — не, я тут хочу реально, — начинает ныть тот, пытаясь из рюкзака достать с водой бутылку. сбоку слышится кряхтение чужое, курсед от земли отрывается, разминая спину. как бабка старая, а потом садится снова к дереву спиной. акума ставит таймер мысленно, через сколько этот идиот снова начнет ныть. — нахуй, тут тенек и хорошо. — неженка блять, — фыркает курсед в ответ, думает о чем-то и потом обратно на чужое плечо падает. и как неудивительно, что именно в тот момент, когда акума глоток почти делает. почти, потому что от неожиданности водой давится противно-теплой. и плеваться начинает, кашлять, но уже не замечает стекающих капелек по подбородку. — долбаеб сука, — ежится акума, бутылку закручивая. на вкус противно, да и горло вроде смочил слегка. ну нахуй, курсед ржет сбоку противно, он уверен, что стоило бы сделать хоть один глоток, этот конченный бы сморозил лютую хуйню, которая акуму бы разорвала еще раз. но нет, он просто руку поднимает, хватая акуму за подбородок. мокрый, липкий немного, и пальцами проводит, стараясь всю влагу убрать. акума так и замирает пораженно, совсем прикола не выкупая. — ты че делаешь? — подозрительно спрашивает, пока курсед его продолжает большим пальцем гладить по лицу. по губе нижней проводит, а потом снова квакать-смеяться начинает. да уж, если акума и начинал чего-то вдруг бояться, то уже нечего. опять хуйня какая-то. — бля, по-гейски было. — да норм, — прыскает, отворачиваясь. — тебе противно что ли? — не, похуй, — вроде бы, — неожиданно просто. но спустя пару минут и шуток о чем-то своем все на места становится, а курсед только поудобнее устраивается на плече костлявом, елозя щекой. акума только глаза закатывает, но никак не мешает использовать его плечо как подушку. *** молчание в какой-то момент просто затягивается, но внимания никто особо не обращает. акума слышит, как курсед по клавиатуре стучит, что-то набирая. сам он просто сидит втыкает. читая какой-то новостной канал в телеге. просто листает, глядит на какие-то политические новости, странные образы на показах мод, реклама скама… — никогда не думал о том, что в один момент можешь лишиться всего? — вдруг вкидывает акума. — я тебе кидал тикток один, — в ту же секунду невзначай кидает курсед, продолжая отстукивать пальцами какую-то незамысловатую мелодию. и снова на пару секунд замолкают, курсед даже перестает стучать чем-то. — это где подпись "мы" и парочка бомжей? — акума первый в реальность возвращается. даже посмотрел, честно. только на смех сил не хватило, пришлось только вздохнуть тяжело и обратно засунуть телефон под подушку. иногда казалось, что, уезжая, курсед повесил где-то пару незаметных камер, поэтому так точно отправляет всякую хуйню именно в тот момент, когда акума вот-вот готов заснуть. в ответ какой-то нечленораздельный звук, но смутное «ага» акума понимает вроде. — смешной, — только радости в голосе мало. — я умер аж раза три от смеха. — бля кстати, — снова смеяться начинает, только уже многоэтажно как-то. в какой-то момент вдруг говорить начинает, но снова задыхается в смехе квакающем. — я… ой блять… я короче своим снова вплел, что ты умер. — какая степень на этот раз? квакающий смех, судя по всему, курсед специально к микрофону наклонился, потому что по ушам ебнуло знатно, вместо нормального ответа сойдет. — слушай, мне ща кажется, что когда я реально откисну и ты скажешь об этом подписоте, то все не сразу поверят. сразу такие «да-да, опять умер, в который раз?». — а прикинь, зато, когда я умру сколько радости будет челам, что меня ненавидят, — снова какие-то звуки непонятные. — а как девочки из тиктока плакать будут? зачем ты так, — тянет акума словно расстроенно, — они же тебя любят. — а я их…— хмыкает, — это… — ебал? — ненавижу. — понял. а потом смех оба не сдерживают, громко начиная давиться, акума об колено свое лбом бьется, а потом устало ложится, подпирая им щеку. — не, на самом деле я бы не смог потерять все, — начинает медленно рассуждать курсед. акума уже и забыть успел о собственном вопросе. звуки клавиш затихают, как и сам курсед на пару секунд. — типа… если бы остался ни с чем в один момент, а нахуй жить тогда? в чем суть, если там бабок даже нет? — ну, а моральные ценности? — бля, мужик, — с сомнением усмехается курсед, с сомнением в чужой адекватности, — тебе сколько лет? ты рассуждаешь как бабка моя, ей богу. — а ты ща пиздишь как бабка, — намекает акума в ответ на слова про всевышнего. его религия особо не интересует, он в себя-то не верит, а еще в кого-то — дуйте-ка вы по направлению ветра куда подальше. что? нахуй. для акумы сейчас веры вообще, как понятия не существует. он даже в завтра мало верит уже. — ну тут да. но не в этом суть, — опять переводит курсед куда-то направление. — кстати, знаешь че? — ну? — прикинь типа можно было бы играть на жизнь, я бы в казик поставил и проебал, а? ахуенный конец будет. — ахуенный, — вторит акума. а сам думает, что глупо это, рассуждать сейчас о том, что будет в будущем. к слову, он же не гадалка из тиктока, что расклад на таро заебашит. да и бабки-ведьмы в роду у него не было. так что максимум, что он может предугадать это бессонницу сегодня ночью себе, потому что третья чашка ебучего кофе была явно лишней. глядит пусто в дно кружки, и еще глоток делает. горько, противно. ну а что, чтобы жизнь сладкой не казалась. хотя даже и не кажется. — «для профилактики», — хмыкает акума, а потом думает, что таким тупым мазохистом еще надо уметь быть. — прикинь действительно ты просто жизнь поставишь, а я просто откисну от какой-нибудь болячки. — мужик, — курсед говорит приглушенно и по тону словно сомневается в том, стоит ли такое говорить, — честно, если бы можно было, я бы за тебя свою жизнь поставил. я заебался к тебе по больничкам уже ездить, ты в них как свой уже. рука вместе с мышкой замирает, как и дыхание у акумы. он хмурится, но не раздраженно или как-то зло, просто не знает как на такие слова реагировать. внутри что-то удар подло пропускает, ему блять на секунду страшно становится. — это…— так же неуверенно, слегка истерично, — должно было меня тронуть? и все-таки пропускает смешок дурной. — ну, в теории да, — по голосу чужому слышно, как курсед тоже пытается в шутку вывести. все-таки, несмотря на то что всякие нежности-поддержки у них нормальными вещами были, когда плохо можно было всегда успокоиться у другого, иногда такое слегка пугало. как и сейчас. — ну, на практике кстати, — нерешительно, но правду говорит, — получилось.