отрава

все остальное уже не важно. — эй, — курсед вскрикивает пьяно, смеясь себе под нос. петляет по улице вслед за акумой, что останавливается, оборачиваясь. — го на набережную? — че? ебанулся? пошли домой, заебал, — а тот отмахивается только. но курседа это мало волнует, он только начал. — пошли, прогуляемся, — ему акуму нагнать всего два шага, так и повисает на нем, впиваясь руками ему в плечи. выдыхает теплый воздух согретый, прямо в губы ему. в холодные, покусанные, потрескавшиеся. и шепчет: — давай, пойдем. глядя глазами своими темными, в которых фонарь отражается, блики создав, гипнотизирует почти. как сирена в море, пытающаяся охмурить моряка, чтобы тот за ней последовал. — домой, — но у акумы невосприимчивость на сотку выкачена, не действует, попытка закончилась неудачно. он засматривается в глаза-океаны, но не настолько, чтобы под сладкие речи в них идти топиться. — на набережную, — прямо в губы, едва касаясь их. и не понятно откуда берется еще бутылка вина, силы, чтобы дойти и пытаться не уронить друг друга. курсед запивает поцелуи красным, греет руки в черных волосах, а нос прячет в чужом воротнике. акума почти так же, только за плечи его хватается, замечая, что курсед ему весь мир своим существованием загораживает. всего-то просто встал перед ним, а уже кроме него ничего и не видно. и не интересует. и акума идет, его затягивает сквозь темные улицы, освещаемые только фонарями грязными-старыми, и весь мир блекнет, оставляя только впереди идущего курседа, что за собой следовать заставляет. татуированные пальцы обвили запястье словно лианы, сжимают и поглаживают. пьяные поцелуи, на вкус они как горечь и сигареты. ночь, разделенная на двоих, как трепет и ленивая страсть. курсед на ограждения лезет, тянет его поближе к опасности, а акума даже не представляет, куда дальше-то. просто под локоть его поддерживает, когда тот упасть грозится с бетонной кладки, что где-то по колено была ему. чувствует, как мажут по щеке губы теплые. и так согреться о них хочется. бутылка вина в левой руке, правой курсед хватается за акуму. переплетает пальцы и, блять, как же охуенно, как же органично смотрится крохотная ладонь акумы в его изрисованной черными линиями. курсед глотает вино, смеется, смотрит в глаза чужие. а акума сопротивляться уже не может. околдован. зачарован. у него душа отравлена, кусочками сыпется, а курсед только подметает, сгребает в кучу и забирает себе. полностью. навсегда. сердце стучит медленно, а под взглядом карих глаз безбожно пропускает стуки. дыхание ровное, но замирает. ноги идут, но словно ватные. и акума не противится, когда тот останавливается вдруг. курсед глядит на него из-под век, глаза его темные-темные, и не из-за ночи даже. по себе такие. и тянет его к себе, пока акума не встанет ему впритык. у курседа мысли две: откинуться назад одному или вместе с акумой, его с собой тянуть, как всегда. но тянет его только вперед, обхватить чужое лицо руками, провести по щекам пальцами длинными. очертить веки прикрытые, глядя, как дрожат ресницы. а потом как впервые губами коснуться. как будто не знает наизусть, каково это, целовать акуму. как будто изучает снова, как можно, как нужно, как надо. а можно по-всякому, но с акумой нежно. нужно целовать подолгу, растягивая, наслаждаясь. нужно гладить его, ласкать, слышать вздохи рваные, секундные, когда отстраняешься. думать, как сделать больше, чтобы щеки напротив даже в темноте горели, чтобы глаза прятал в смущении. чтобы как комок нервов оголенный был, чтобы каждое касание разряды пускало. надо так, чтобы хорошо было, и не только для одного. для курседа в кайф целоваться так, не торопясь и слегка лениво. руки блуждают по телу чужому, касаясь кожи под одеждой, сжимая бока тонкие. приходится согнуться, чтобы снова весь мир собой прикрыть, закрыть от него акуму, показать, что тот его только. и это только руки его, закинутые на шею татуированную, подтверждают. акума себя с руками-ногами отдает, делай, что хочется. и курседу хочется. хочется всего, хочется себе в пользование постоянное. хочется, чтобы этот огонек в глаза зеленых никогда не угасал. когда в его глазах огонь — ты настолько красивый. и похуй, что сказал он это только очертания его видя в темноте. фонарей рядом нет почти, а луна за тучами прячется. холодный ветер ищет одного из них, но акума прячется, прижимаясь, вжимаясь под чужие руки. а теплые губы согревают даже сердце. только вот вся пелена и сказочность разбиваются, стоит моргнуть и открыть глаза совсем в другом месте. далеко не набережная, а алкоголя в нем ни капли. всего лишь пустая с другой стороны и холодная постель, где кроме акумы больше никого нет. просыпается он с мыслью, что очень сильно об этом жалеет, понимая, что в тот сон ему уже наверняка никогда не вернуться. и это даже жаль. это даже грустно. что-то в груди противно сжимается, где-то рядом с сердцем. только вот то только кровь качает, а чувствует фантомную боль нечто другое. но легче от этого не становится. за окном все еще льет дождь, не переставая, кажется, ни на минуту. в квартире до безумия холодно, акума даже не думает о том, чтобы встать на ноги, на пол. слишком холодно. причем не только снаружи. но согреться акума не может ничем, кроме своего дряхлого одинокого сердца, что гонит горячую кровь по сосудам, и одеяла. чешутся предплечья в желании, чтобы их коснулись чужие руки, да только вот акума один. один. совсем один. поэтому падает головой обратно на подушку, даже не думая о том, чтобы начать свое позднее утро сейчас. не думает, что можно было бы посмотреть тиктоки на телефоне, не написал ли кто. просто кутается по самый нос в одеяло, не понимая, то ли он не включил на полную мощность батареи с вечера, то ли отопление в службе домов ему в принципе отрезали. прохладно. акума точно-точно не хочет вставать. хоть и спать тоже не особо. но за окном свинцовые тучи, не пропускающие ни капельку света, ни один лучик. идеальное же время, чтобы еще вздремнуть на пару часов. только, кажется, акума страдает, когда солнышко отключает отопление. и согреть его все еще некому. *** отрицать, что машина для курседа ебать как важна — себя не уважать. держится он в ней всегда уверенно, выкручивая руль одной рукой, откинувшись в кресле. он не сидит зажатым, нервно впиваясь глазами в каждую тачку и прохожего за стеклом, ему достаточно похуй. аварий никогда почти не было, долбаебов, которые вдруг решали в наушниках дорогу перейти он просто нахуй слал, даже окна не опуская. и каждое движение его было сглаженным, знающим, хоть акума и сам не уверен, были ли у того права. даже для акумы он не раскрывал секрет, в один момент с серьезным лицом затирая, что да, конечно, есть, а в друг резко начинал ныть, что впереди наряд с мигалкой, и разворачивался на ближайшем повороте, чтобы не встречаться с защитниками безопасности дороги. и акума соврет, очень сильно спиздит, если скажет, что на ведущую руль татуированную руку он не заглядывается. рукава лонга съезжают, татуировка открывается больше, а акума сидит настолько рядом, чтобы каждую чёрточку досконально изучать. — чё ты? — хмыкает курсед, замечая на своих руках внимательный изучающий взгляд. но акума не стесняется, наоборот, даже глаз не отводит. только на мгновение сталкивается с карими, а потом обратно рассматривает тонкие пальцы, обвитые темными линиями, сжимающие крепко руль. — не, ничего. и вспоминается почему-то стрим тот, когда они катались на скейтах, а в машине курсед исполнял роль домогающегося до него уебана. машинально акума ноги сводит, как девчонка, которой руку просто на бедро положили. но примерно так же себя акума и чувствовал, только тогда оправдание было- неожиданная минутка фансервиса, чтобы потом видеть в тиктоке на несколько часов короткие видео, смонтированные так, словно это завязка порнухи. хотя, блять, куда акума врёт, это и было так почти, только вот без камеры вряд ли курсед такое повторил. акума же даже не азиаточка, даже не бугатти чарон, ему уже ничего не светит. — о чем задумался? — снова вырывает его курсед из мыслей, заставляя глядеть ему в профиль, пока тот на дороге сосредоточен. — да так, — остаётся разглядывать губы пухлые, едва приоткрытые, глубокие глаза, не скрытые волосами, пока он едет на тачке. пряди заправлены за уши, чтобы не было слепых зон. и если вдруг слева в бок поедет на него машина на всей скорости, а акума будет широко зевать справа, то курсед заметил все, дрифтя от долбаеба и пошутив про «закрой рот, хуй залетит». — помнишь тот ирл? со скейтами типа. — ну, — кивает, зная, что акума видит, смотрит. специально ещё губы обсохшие облизывает, проводя языком широким. — помню, а чё? — триггернуло что-то, вспомнил, — издалека, чтобы самому не думать о чужой широкой лапе, что его бедро сжимала. сжимала властно, правильно так, что в низу живота приятно тянуло. акума помнит, каково это. как крепко схватили пальцы, сжали, и, блять, вкупе казалось, что там останется ожог, слишком сильно пекло место касания. у курседа ухмылка лисья, а потом она ломается, когда тот сглатывает тяжко и глаза опускает куда-то. облизывается, рукой ведёт чуть вверх, но акума уже дёргает за дверную ручку. и как хорошо, что камера не захватила их вмиг заалевших лиц. — и чё вспомнил? — а вот курседу много думать не надо, он глаза косит на зажавшегося вмиг акуму, что ноги свёл и взгляд начал отводить. отворачивается, фыркает, краснеют его скулы пятнами, но не признается же акума, что повторить ему хочется. да даже блять не из желания, чтобы его нагло опять лапали, просто... просто что блять. что. как ему это даже самому себе объяснить? нет, я больше не буду устраивать никакой фансервис с курседом, но я бы хотел, чтобы он касался меня и без камер тоже. нет, я ничего не чувствую к нему, типа, мы же оба парни, просто у меня же даже влюбленности не было, а я симпатию за нее принял. да и к тому же он друг, как и я для него. и... — не думай ты так громко, мужик, — раздается тяжёлым шепотом прямо в ухо. акума так и замирает, с застывшим, остановившимся вмиг сердцем, что удар пропустило. курсед продолжает ему дышать куда-то в шею, заставляя ту тоже краснеть. и пока глаза зелёные бегают по салону тачки, по стоящим впереди рядам машин, что встали, ожидая конец красного света, акума вдруг понимает, что курсед знает. знает, о чем он думает. знает, чего хочет. и это страшно, это пугает. акума хочет отдаться во власть этим рукам, но он же не может. это... неправильно? но акума ли это решает? едва отстранившись от него, он глядит испуганно в карие глаза, темные-темные, серьезные, без капли шутки. они следят внимательно, наблюдают, но в то же время контролируют. и акума блять себя чувствует загнанной в угол мышью, и что котенок тут точно не он. а курсед не маленький комочек шерсти и высокого мяуканья, он настоящий кот. знающий себе цену, не считающий окружающих за людей, и только к своим он подходит не с гордо выправленной спиной. к своим он аккуратно, подставляя голову под касания. от своих он не ждёт зеленого света. но от акумы ждёт прямо сейчас. либо да, либо никогда. и взгляд напуганный меняется, становясь снова мутным, пока в голове тоже ничего особо не проясняется. но акума опускает глаза на губы чужие, блестящие, красные ярко и пухлые, и курсед специально облизывается снова. а потом акума смотрит в его глаза, и зелёный в его радужке так похож на сигнал начала движения, что курсед не смеет ему противиться. положив одну руку на коленку острую, хоть и скрытую под тканью штанов клетчатых, а вторую на шею, покрасневшую тонкую, он приближается аккуратно, словно последний шанс оттолкнуть его. последняя секунда обдумать, последний выбор. но у акумы выбор только один. и он вплетает свои пальцы в темные запутанные волосы, притягивая курседа ещё ближе, заканчивая мгновения мыслей. в голове пустота сразу же, как только мягкие губы касаются его собственных. в голове ничего, кроме «господи блять, как же хорошо», но и оно стирается, когда шею чуть сжимают татуированные пальцы. курсед проводит по кадыку, и акума сглатывает машинально, чувствуя, как тот его тоже на себя тянет. теплые губы сжимают собственные, курсед облизывает их, делая поцелуй мокрым, слишком мокрым. рука с колена двигается выше, по бедру, по его внутренней стороне, пока не оказывается зажатой между двух ног. акума едва слышно стонет, но звук тонет в чужих губах, что мягко покусывают. тонкие пальцы крепко держат, но так мягко поглаживают, и курседу наоборот только нравится, что тот так зажимается. зажимается, но так наивно, и прямо за секунду до принятия. смущается, глаза вновь отводит, только все равно подчиняется руке, что поворачивает его за подбородок обратно. акума не может сопротивляться, когда его за бок сжимают, тянут на себя. но момент резко разрушается, когда за окнами слышится сигнал от другой машины. когда курсед замирает, а спустя мгновение уже обратно на педали жмет и выруливает с переулка, где давно уже зеленый загорелся. а акуме остается только себя по кусочкам обратно собирать, глядя на распухшие губы, красные-красные, налитые кровью, и замечая покрасневшие скулы и шею чужую. и акума точно не хочет смотреть на себя в зеркало, потому что там картина хуже. там глаза голодные, требующие еще, требующие больше. там щеки краснеют еще гуще, когда он представляет, чем все могло закончиться, будь переулок пустой, ни одного человека кроме них. но курсед лишь иногда бросает косые взгляды, чередуя их с усмешками. все-таки смотреть на акуму, что застрял в своих фантазиях настолько, что даже не сразу замечает снова лежащую руку на бедре, весело. тот лишь подставляет ее под касания, заставляя двигать кистью лениво выше по бедру. и как забавно, когда акума все же понимает, что тут все реально. не фантазия в голове. — продолжим дома? — с хитрющей-насмешливой ухмылкой уточняет курсед. и акума был бы согласен, правда. даже учитывая то, что все произошло спонтанно, настолько, что никто даже не разбирался в своих чувствах. акума просто чувствовал внутри себя жар и похоть. а потом понял, как же он, блять, ненавидит свои сны. и просыпаясь на самом интересном, но в то же время самом страшном моменте, больше всего ему хочется проклясть себя, а не курседа. потому что курсед ведь не виноват, что акума на него выложил свою потребность в любви и заботе. это же не курсед виноват, что акума почти за каждым его словом смотрит в рот, к руке его потянется как кот домашний, потому что привык к ласке. это же, блять, не курсед виноват, что акума в этой «перекидке ответственности» сделал что-то не так, превратив ее в зависимость. такую, что с каждым действием курседа в его сторону отравляла. такую, от которой уже вряд ли избавишься. иногда акума задумывался о себе, как про наркомана, только вместо герыча в вене или что там сейчас колют и соли в ложке, у акумы фикса была на чужом внимании. и если он не получал необходимую дозу в срок, то ломало его не хуже того пиздюка, что в первый раз попробовал, во второй сказал «да ладно, ничего не будет, пройдет и брошу», а в третий раз сдох, потому что передознулся. и акума не раз представлял, как те чувства-зависимость и его доведут. только когда и как точно не знал. точно не думал, что настолько скоро… *** он только просыпается, чувствуя только теплое дыхание у себя на шее и руку под ребрами, что прижимает к себе. только вот что-то не так, акума это чем-то ощущает, но не понимает ничего. просто глаза открывает, но что-то не так, как раньше, не так, как вчера даже. приходится руку чужую с себя скинуть, дышать становится тяжело почему-то. что-то давит, что-то мешает. почему-то появляется какая-то тревожность, но ведь все хорошо было, нет? ноги с кровати свешивает, а потом дергается, ведь одеяло спину больше не греет. ничего как будто больше не греет. закрытое окно, никем не открывалось, но так страшно холодно, акума даже не может подумать, как так вышло. — «холодно как в морге», — фыркает себе под нос, съеживаясь. но даже сев в кровати он не может понять, что изменилось. оглядывается через плечо на курседа: тот лежит, обняв подушку. видно только макушку крашенную, с краской въевшейся, но почти смывшейся. тому бы цвет обновить, но, кажется, самому курседу тоже поебать. акума только смех еле сдерживал, когда тот связывал их в низкий хвост, настолько те отросли вновь. но сейчас бледные руки, лежащие поверх белого белья постельного, казались какими-то неестественными. ненастоящими. хотя, ничего не изменилось, ровно тоже самое. темные линии очерчивают тонкие длинные руки, почти черные ресницы все также еле дрожат во сне, акума иногда наблюдал за спящим курседом. пухлые губы едва приоткрыты, а еще ему вдруг захотелось провести по чужому лицу пальцами. то ли чтобы уверить себя в том, что курсед рядом с ним настоящий, то ли просто так, ради интереса. но в какой-то момент акума просто в одну точку втыкать начинает, даже не обращая внимания на то, что глаза чужие открылись, а сам курсед уже давно прижимается к нему. не реагирует на руки-змеи, что обвивают его за плечи, пролезают под футболку спальную, тянут за бока назад, обратно в постель. в теплоту и нежность, ласку и любовность. в ебучую влюбленность, когда хочется только лежать, целоваться. но акума не может. он глядит на курседа, что так любовно смотрит в ответ, переводя взгляд на губы. и снова ноль. внутри только пустота. и тишина, ничего на курседа больше не откликается. и акуме не то что бы страшно, скорее просто непонятно. непонятно почему то, что в какой-то момент было всем, перестало значить хоть что-то. курсед ему в ухо дышит громко, проводя холодными пальцами от груди до низа живота, так заманчиво-игриво, но акума не чувствует ничего. ни раздражения, ни влечения. только пустоту. и на секунду проскакивает одна мысль, что именно не так. что произошло. но акума же не дурак, он бы такое заметил раньше. конечно же курсед рядом с ним настоящий, даже думать не нужно об обратном. акума эту мысль отвергает, все-таки поворачиваясь к нему, падая в холодные объятия. *** а потом как-то само собой получается, что он вводит себя в загоны. появляется какая-то тревожность, так же быстро, как и номер специалиста, к которым бы акума никогда бы сам не пошел. он же не псих, чтобы к терапевтам ходить. но почему-то оказывается в просторной комнатке, сидя на диванчике небольшом и глядя в глаза, что скрыты за очками. женщина в белом халате пообещала помочь, но акума только сильнее мучается. с каждым ее новым вопросом. возможно, это и правда была глупая потеря времени и денег, как и говорил в тот раз курсед. «— не, мужик, это хуйня какая-то, я тебе отвечаю, — говорит тот лениво, поглядывая через плечо чужое, как пальцы вбивают ближайших к нему врачей. — минус бабки, минус время. зачем они тебе? можешь мне рассказать, я скажу, что все хуесосы, один я красавчик и все. нет проблем. — ага, — не сказать, что акуме было все равно на слова чужие. наверное, сам он просто не до конца разочаровался во всей этой медицине, поэтому верит в последний раз. хотя после чужих слов и заползает в голову червячок неуверенности. паразит. — хотя может ты и прав. — ну вот, видишь, ты уже почти купился на их уловки. — но я хочу попробовать. — ошибка, мужик, — хмыкает курсед. только вот акума замечает, как бегают нервно карие глаза.» — то есть вы не помните, что вам сказали по телефону? — в который раз уточняет какие-то моменты врач. потихоньку акума начинает раздражаться, ведь в его голове оказывается много пробелов, это бесит. как будто его мозг что-то скрывает специально, не позволяя ему сопоставить информацию правильно. почему фрагменты идут неправильно? акума уверен, что все так и было, но почему есть несостыковки? — нет, — старается не рычать на бедную работницу, но не сдерживается. пальцы впиваются в обивку кожаного дивана. — а какая разница, если ничего не изменилось? — как же так? — устало вздыхает женщина. она уже не тратит силы, вытягивая улыбку из себя, она действительно и конкретно заебалась не меньше. не только акума пытается распутать клубок ниток, только не факт, что они все имеют одно начало и конец. может это просто связанные кусочки, отрезки, которые уже нет смысла развязывать. — вы же пришли ко мне именно с этой проблемой. вы— — мы? — недоверчиво переспрашивает он. поворот его не устраивает, сам не хотел нигде быть, только дома и желательно спать. непонимающе глядит в родные карие глаза, что тоже покрываются пеленой сомнения. — но у нас все хоро— — нет, сергей, — женщина перебивает его быстрее, чем что-то выдаст. блокнот ее рукой закрывается, она снова громко выдыхает. на секунду опускает глаза, словно сомневается, что должна это говорить. однако уверенно поднимает взгляд обратно через мгновение, поджимая губы. — сергей. вы меня не понимаете. вы пришли ко мне, потому что умер ваш близкий товарищ. — быстро и безапелляционно. это не ее шок, но она его тоже переживает. — вы один, — выделяет особенно голосом, — пришли ко мне. возможно, ваша память сама сделала вам одолжение, скрыв это под чем-то другим. поэтому смерть казалась вам несуществующей. последние события были для вас весьма тяжкими, понимаю. трудно, когда близкий человек уходит из жизни. к тому же, судя по вашим рассказам о его личных признаниях и желаниях смерти, все к этому и вело. но в какой-то степени это лучше, чем самоубийство, это повело за собой намного меньшие объемы последствий. из груди сам по себе вырывается нервный смешок. — смерть? — чья еще блять смерть? в голове крутятся кучи мыслей, и каждая успевает обвинить во всем женщину, что она несет? это ведь неправ— — был у меня уже такой случай. девчонка, молодая совсем была, — она кладет очки, сперва соединив дужки. тянет руки к переносице, глаза прикрывает, — тоже себе нашла подружку. влюбилась в нее, оказалось, что взаимно все, вот и встречаться начали. вместе жили пару лет, а девчонка то сильно ее любила. по-настоящему, как говорят. а потом вторая утопилась, написав в записке, что устала от всего. ну и первая чуть с ума не сошла, себя обвиняя в этом. пока ее девушка сама не вернулась к ней, рассказывая, что это другие проблемы были, а ее она тоже любила не меньше. поздно заметили это друзья и родители, ко мне привели, кричали о помощи. а девчонка уже не знала жизни. видела свою любовь чётче, чем реальных людей. была у меня на реабилитации где-то месяц, а потом ей ее девушка сказала с собой покончить, — вздыхает тяжко, переводя взгляд с акумы в окно. — поздно ее спасать начали. опоздали. поэтому так все и закончилось. а у тебя вся жизнь впереди ещё, пойми уже. любовь, да, искренняя и чистая, редкая. жалко, что закончилась. но живи хоть ты, — устало произносит. заламывая пальцы на руках, акума пытается не искать взаимосвязи. — ваш друг… — и эта пауза, что делает она, бьет намного сильнее, чем нужно для неправды. почему-то дыхание сбивается, словно ударили в спину, так подло и нагло. так, как не должно быть. так…— он умер. в то самое воскресение. авария, поэтому вы и помните крики. ваш друг привез вас домой, однако после этого, стоило ему отъехать на пару метров, как в бок ему приехала чужая машина. это произошло на ваших глазах, однако проживая шок вы пошли домой. вас нашли без сознания, вы упали в обморок, разбили себе висок, до этого слегка перепив. весьма неудачно, к слову, но вас госпитализировали, вы еще были живы, сергей, за вашу жизнь боролись. помните, как вы впервые проснулись в палате? а акума вообще ни черта не помнит. не помнит ничего, кроме мягких пухлых губ, карих глаз и рук, что прикрывали его веки, обещая, что ничего не будет страшного, он защитит. — в скорую позвонила хозяйка квартиры, которая чисто из случайности решила зайти к вам, проверить состояние квартиры, так как не доверяла подросткам. скажем так, типичная женщина, чаще всего они вообще никому не доверяют. позвонила в скорую, так вы и оказались в больнице. помните? нет. у него перед глазами картинка, как он сам выискивал номер чужой. но в противовес всплывает уже воспоминание, где белые стены были не своими, не родными, да и один он был. а женщина та пришла к нему впервые, после чего и сказала: — сергей, я помогу вам, не беспокойтесь. в сон клонило сильно, акума помнит только поглаживание по голове легкое. такое заботливое, почти материнское. в котором не жалость к нему, а именно сожаление за то, что было не изменить. точно. — но его сердце в какой-то момент просто не выдержало, хотя у него были шансы. серьезные травмы, потеря крови и плохое свертывание. он был обречен уже тогда, но его пытались спасти. когда вы пришли в себя, его тело уже было погребено, — точно… вот так все было. — мне жаль. но вы должны осознать это и принять, как бы больно ни было. …больно. реально. воспоминания о палате, пустых серых коридорах, о том, как к нему приходили люди в белых халатах и спрашивали о самочувствии. он начинает понимать. в какой-то момент время начинает течь в разы медленнее. тянуться, так вязко и противно. акума замечает это совсем, казалось, нескоро. возможно, сразу же, возможно, через пару минут, когда женщина наклоняется к его лицу и светит ярким фонариком в глаза. но на нее он совсем не реагирует. медленно он вновь поворачивает голову. мир словно замирает, теперь время останавливается. чужой силуэт становится менее резким, более расплывчатым и мыльным. из всего удается зацепиться только за красное пятно, что постепенно исчезает. растворяется в реальности. чужие испуганные, такие родные глаза. но в них, оказывается, больше ничего и нет. точнее, за ними ничего нет. этого в принципе, оказывается, нет. и это принять сложнее всего. — отпусти, — чья-то тень склоняется к нему. тихий шепот над ухом, — отпусти меня. акума смотрит в чужие глаза, что последний раз смотрят на него с любовью. только вот… придуманная она. давно ее не существует. и чтобы это доказать самому себе достаточно лишь единожды моргнуть... это больно. эта ебучая боль. тупая. режущая. пульсирующая. но веки дрожаще опускаются. акума сам весь дрожит, хватается руками сам за себя. — сергей, его не должно больше существовать, — врач его добивает, ее голос в пустоте головы как колокола. похоронные. как последний стук, удар по гвоздю в его гробу. акума открывает глаза, но на них соленая пелена наворачивается. его сердце колотится как ненормальное, его самого пидорасит как последнего психа в припадке. но он оборачивается туда, смотрит, где стоял пару секунд назад его самый близкий человек, последний и… ... и в комнате кроме него и женщины-врача больше никого нет.