отрава

iiuiiooiyiuu[21:49] «фотография» я стока бабок въебал на это корыто сука я обязан умереть в ней *** — наверное, он просто единственный чел рядом со мной, что хоть как-то хорошо относится ко мне. поэтому так и получилось. он вообще ведь единственный, кто относится ко мне хорошо. — относился. — что? — нет-нет, продолжайте, — женщина улыбается ему в ответ, кивая головой, однако что-то помечает в своем блокноте. *** iiuiiooiyiuu [17:56] го на речку съездим whoawhoam [17:58] ты че еблан что ли ты утопиться решил iiuiiooiyiuu [18:00] та бля ясно же что холодно там просто съездим хули нет то whoawhoam [18:02] ну ок Iiuiiooiyiuu [18:03] ща буду тогда и акума делает вывод, что на самом-то деле согласие его не особо и требовалось. мысленно он прикинул, что курсед приедет за ним минут через пять все равно, значит был недалеко. значит спланировал. значит все равно бы вытащил, любым уговором. и только вздыхает. — уебище двухцветное, — шипит, пока бредет в комнату к себе. со стула спортивки тянет, на себя надевая, первый худак, что попал в руку, и садится на кровать, ожидая. телефон тянет, брошенный сюда же, после последнего курседовского сообщения. но залипнуть на долго не получается, ведь приходит очередное, которое означает, что пора выходить. хватать ключи с полки, натягивать кроссовки, а потом бежать по лестнице, потому что лифт ждать долго. хлопнуть дверью подъезда, переводя дух, хотя и бежать-то не обязательно было. но обязательно было побыстрее увидеть усмешку чужую, что не скрывается ни маской, ни копной волос. курсед перед ним открытый, с едва заправленными за уши прядками разноцветными, с глазами насмешливыми. — прыгай, — кивает тот на дверь другую, опираясь на капот, — и полетели. и кто акума такой, чтобы отказываться. сейчас только полдень едва наступил, он даже не представляет, куда его курсед потащит, но… доверяет? это главное. поэтому только глаза закатывает, кидая такую же улыбку однобокую, дергая ручку машины. курсед синхронно почти с ним на сидение падает свое, сразу же захлопывая дверь. по-лисьи глядит, глаза щуря, от чего акума слегка тушуется, отворачиваясь за ремнем безопасности. один псих в тачке уже перебор, а двое считай пиздец, так что акума страхует свою жизнь тоненькой шлейкой, вставляя под ручником. — че ты палишь? — прячет взгляд, не решаясь смотреть в карие омуты. — а че нет? — усмехается, поворачивая ключ. выкручивает, акума видит, как наслаждается тот, держа в руках приятную кожу руля, как перехватывает поудобнее длинными пальцами. но акума уже не отвечает. глядя на обвитые темными линиями руки, почему-то думается о том, какие мысли были у курседа, когда тот ему писал. звал так далеко, да и зачем. в такие моменты курсед же пропадал в одиночестве, кидая только в один из каналов фотку, но не отвечая никому около пары дней. почти проваливался на дно, скрывался, а потом возвращался. как будто в этом одиночестве он заряжался. — громко думаешь, — фыркает снова курсед, замечая, что акума на его руках залип. причем залип не разглядывая, а просто, словно поймал точку чтобы уйти в мысли спокойно. приходиться вернуться в реальность, оставляя нелепые теории в голове. все равно вряд ли он их сам озвучит, смелости уже не хватит. — о чем ты? — сделать вид, что не понимает, пока лучшее, что акума может придумать. поднимает глаза, чтобы смотреть в карие, и громко падать. — я же сказал, что не оставлю, раз тебе это так важно, — фыркает курсед, но акума замечает румянец на его щеках. — вау, вот это обещания, — ало, скорая? тут внепланово остановочка произошла, у акумы сердце перестало биться. а еще он чувствует, что шея горит. а еще коленки дрожать начинают, после того как холодом неожиданно их обдает. и если бы стоял он, а не сидел, то давно ловить пришлось бы. — и для тебя они важны? — для меня ты важен, ебанат, — о… курсед оборачивается, глядя снизу вверх. Глаза живые, смешливые, но слова высказаны всерьез были. И акума как-то, но понимает, что далеко не шутка это. хоть и сказано в ее форме. что-то более глубокое, что-то, что тянет на… действительно признание? — нет ни одного человека сейчас, кто бы встал на твое место. никто. понимаешь? последние слова, кажется, адресованы были отсылкой на тот разговор, когда все стало хорошо. когда они смогли разобраться во всем, в тот злорадный вечер, когда чтобы пару слов сказать пришлось заплатить нервными клетками. а карие глаза, кажется, даже дрожат, пока алые губы каждую мысль построенную выговаривают. — я не задумывался никогда, да и в принципе мне сложно отчерчивать грань между знакомыми и друзьями, но…— он садится ровно, достаточно близко, чтобы акума чувствовал его дыхание на своем лице. — раньше я не считал тебя другом, потому что для меня как-то и дружбы-то самой не существовало никогда. а потом ты стал единственным человеком, кто был со мной все время рядом. мне всегда не хватало этого, — глаза в глаза, последние слова тихим шепотом. — я мог бы считать тебя другом, но я не хочу. — и вроде как сердце акумы удар пропускает. но блять, зачем курседу говорить такое, когда глаза у него наполнены какой-то ебучей трепетностью и… нежностью?! когда такое вообще было? да и не ведут себя так люди, когда хотят сказать о том, что дружба закончи—, — ты мне нравишься. что скажешь? и, наверное, акума готов сказать, что в голове пустота. первые пару мгновений, потом осознание, потом понятие. потом красный большой восклицательный знак и мысленный возглас «какого хуя?!». а потом принятие. и ахуй. и все за одно мгновение, чтобы потом высказать все свои мысли лишь в: — че бля? даже не хочется думать о том, какое ебуче-красное у него лицо, раз курседа так сильно прорывает. тот откидывается на своем сидении, вскидывая голову, смеясь от души. квакает, больше похоже на крики жабы болотной, но от такого звука даже легче становится. — ты блять серьезно сейчас? — произносит акума так тихо, но курсед его слышит сквозь свои истеричные крики-смешки. — ага, — и кивает так же серьезно, сразу же улыбку сбрасывая. и акуму начинают пугать эти перепады настроения. — ты мне нравишься, правда. просто… ну типа ты парень, да похуй, просто с тобой рядом хорошо. мне нравится, когда хорошо. вот так легко и просто. так несложно курсед объясняет свои чувства, пока у акумы в голове снова обезьяны в тарелки долбятся. — с тобой вообще же не трудно, ты меня понимаешь, потому что мы правда похожи. и я тебя понимаю. мне просто даже спокойно, вот типа, когда ты рядом, — он поворачивает голову, чтобы снова смотреть в зеленые глаза испуганные. но видит в них только принятие своих слов. — и мне правда хорошо с тобой. курсед кладет руку на рычаг передач, только не обхватывая ее, чтобы переключить на одну из них, а наоборот. ладонью вверх. словно предлагая акуме вложить в нее свою руку. — я не знаю, как правильно сказать. просто, — он хмыкает, пытаясь хоть какие-то слова подобрать, — типа да, ты мне правда нравишься, просто я не хочу тебя напугать этим. знаешь… вот, тебе нравился когда-нибудь кто-то, но ты не хотел его целовать там лезть или трахаться, просто рядом быть? просто потому, что это ахуенно? типа вот по моралке ахуенно, — у акумы в голове шестеренки вообще не двигаются, похоже курсед понимает это, продолжая тянуть разговор в одного. — вот у меня с тобой так. примерно. привык же еще, что ты рядом вечно, а ща пиздец просто, до тебя еще и ехать, а звонить стремно иногда. боже блять почему мне при рождении не дали норм скилл общения с людьми, пизда. и, честно, курсед даже не особо расстроен, когда отворачивается от него, почти будучи уверенным в том, что еще пара секунд и руку сам уберет, потому что та похоже пустой останется. почти не разочаровывается в своем спонтанном признании, но, вот он наконец-то разобрался, что чувствует, так почему бы не поделится этим? почти не чувствует отчаяния, когда смотрит за окно. но вдруг до его ладони, такой пустой и слегка холодной от волнения, касаются дрожащие теплые пальцы. они сначала проходятся, как мелкая букашка по растению, чтобы убедиться, что оно не опасно и не утянет. потом аккуратно ложатся, так неторопливо, запоминая каждое свое движение. а потом пальцы переплетаются, согревают холодные. и не только руки, но и душу. курсед не оборачивается, только сжимает сильнее в своих чужие пальцы, чувствуя не свое волнение и дрожь. но сказать, что сам он сейчас спокойный равно очень сильно спиздеть. — слушай, я не могу сказать, что чувствую что-то настолько такое же, но…— голос акумы звучит неуверенно, но его мысль вполне ясна. — я знаю, — только теперь это уже не важно. — просто позволь мне все так же быть рядом. и чужие пальцы только больше поглаживают собственную ладонь. *** — что-то ща на майнкрафт флешбекнуло, — смеется он. медленными шагами они бредут чуть ниже, к склону. еле зеленая, еще крохотна трава, летающие вокруг насекомые, и почему-то так до противного внутри сердца щемления, что так красиво и хорошо. даже дышать стало чуть легче. прохладный воздух, полной грудью. акума наклоняется, рукой проводя по воде. — фотографирую зака-ат, — напевает под нос гнусаво, но от души. сейчас это не игра и за ним не смотрят две тысячи пар глаз. они наедине сейчас. сейчас это чувствуется намного иначе. — будто пару лет наза-ад, — так же не в такт и больше шуточно, но курсед подпевает. становится рядом совсем, акума видит боковым его кроссовки, а потом тоже поднимается на ноги. закат был красивым. алые пятна разливались по стремительно темнеющему небу. где-то там, вдалеке, еще была светло-серая полоска, но над их головами уже расстилалось почти звездное небо. солнце пряталось за горизонт, пока две пары глаз терпеливо наслаждались его красотой. *** кончаются пузырьки воздуха, а глаза внимательно ищут новый лут по экрану. чуть сложнее, чем на поверхности, но курсед справляется. только бьется об что-то, сам того не понимая, теряя последние голубые сферы. они стремительно кончаются с характерным звуком лопаясь, пока по клавишам бегают пальцы, заставляя пиксельного персонажа выплыть из воды. — да что ты умираешь? — в наушниках лоу фай и голос акумы. — да я живу, я живу, — всплеск воды. курсед перебирает вещи в инвентаре, замечая лодку, стоящую рядом. — че ты там сидишь? ответ не сразу следует, акума молчит мгновение, но потом удивляется чему-то, судя по голосу: — о ебать смотри. иди сюда, иди ко мне, реально, давай просто посмотрим на это. ну зачем... зачем лишний раз напрягаться как-то. жизнь прекрасная штука. — чуть успокаивается. — наверное. стоя на деревянных блоках, они смотрят на закат. через несуществующие пиксельные глаза, на такие же ненастоящие цвета. на такое же ненастоящее заходящее солнце. оно садится медленно, но стоит на секунду отвести взгляд и вернуться обратно, окажется, что ты многое упустил. сквозь розовые облака видно звезды, которые словно высыпались из чьего-то кармана. их много, с каждой секундой все больше. небо переливается всеми цветами радуги, наверное, у курседа даже дыхание замирает. все такое ненастоящее. но такое прекрасное. красивое. такого будто и в жизни настоящей не увидеть. вода отражает каждый цвет облачный, от фиолетового до алого, от желтого до ослепляющего белого. и это завораживает. — красиво? — спрашивает акума, хотя, кажется курседу, тот не смог действительно оценить красоту заката. сам курсед кучу раз, ломая режим, засиживался у окна. с больными глазами, когда каждое движение убивало усталостью, но уснуть не получалось, лишь впасть в беспорядочную тьму. и те самые карие глаза смотрели в окно, смотрели, как поднималось и заходило солнце. как оно пряталось за горизонтом, разливаясь по всему небу яркими красками, пряталось, забирало их обратно. и наступала ночь. обычно ночью люди спят. обычные люди ночью спят. а курсед доедает остывшие ломтики картофеля из мака, запивая уже негазированной колой. хочется уснуть, безумно, но непонятно даже для самого себя он держится. ищет катку в доте минут пять, промаргивает момент, когда персонаж вражеский на землю после еула падает, поэтому теряет бездарно ульту, проебав в расчете на секунду. глаза слипаются, хотят спать не меньше пьяного мозга. но курсед глядит завороженно-одурманенно в окно панорамное, как поднимаются из-за горизонта медленно лучи солнца. с каким-то трепетом реагирует душа, заставляя губы растянуться в уставшей улыбке. и курсед помнит, что, не спав до утра, он не ложился ровно до того момента, пока солнце не встанет полностью. когда разноцветные пятна с неба исчезают, а глаза почти что плачут от яркости звезды, курсед лениво бредет по коридору к себе в спальню. наблюдая как двигается тень, когда он двигает какой-то конечностью. устало падает в не заправленную постель, в тьму. комната плотно зашторена. тут солнце до него не доберется, освещая чужие души, пока сам курсед отдается пустоте и темени. — красиво, — действительно. и так хорошо акумовский голос вписывается под легкие ноты, что раздаются в ушах попутно. — фотографирую закат, будто пару лет назад. без тебя-я, без тебя. курседу хватает сил только на то, чтобы посмеяться. — без тебя-я. *** — у меня кстати вино еще есть в тачке, — вдруг вкидывает курсед. поворачивается к акуме, смотрит на него внимательно. взгляд бегает по его лицу, от губ до полуприкрытых век, пока не сталкивается с горящими зелеными глазами. — убить нас решил по дороге домой? — смеется акума, так легко-легко. будто это и не проблема совсем. — да ладно тебе, то есть под двести херачить по трассе норм, а чуть под вином не? пошли, я замерз уже. курсед его за руку хватает, опускаясь аккуратными касаниями к пальцем. переплетает, свои холодные с теплыми акумовскими, греясь немного. но акума тоже ведь замерз. только вот его греют пока еще тёплые губы. так аккуратно, нежно и трепетно. скорее по-детски даже, просто в висок. но там эмоций-мыслей даже больше, чем если бы курсед его схватил за подбородок, начиная сплетать языки. *** а целоваться действительно приятно, так, как акума давно не мог ни с кем. потому что для знакомств выходить надо куда-нибудь, будь то социальная сеть или улица. это с нуля узнавать долбаеб человек или нет, какие интересы пересекаются, а какие раздражают. поцелуй сладкий. касание губ нежное и трепетное. руки закидывает на тонкие плечи, и чувствует, как под одежду к нему пытаются дотронуться холодные руки. как хватают за бока, тянут на себя, тянут выше. снова хотят присвоить до конца и сразу. акума и забыл уже, что это такое, когда за волосы тянут, вплетаются длинные пальцы в его черные пряди, наводя беспорядок. когда чужие губы так судорожно-страстно переплетаются со своими. когда сердце бьется быстро-быстро, пропускает удары, но этого даже не заметно. хотя вроде курсед говорил, что не хочется ему целоваться. только вот после открытой бутылки вина на двоих, без каких-то бокалов и чашек, передавая друг другу и глядя через лобовое стекло в тачке на закат, вдруг захотелось близости. тактильной близости. курсед сначала на плечо акуме падает, рисует на бедре, что тканью штанов скрыто, что-то только себе понятное. потом утыкается носом в шею, вздыхая громко и тепло, заставляя акуму вздрогнуть и заалеть. курсед перекладывает руку, обхватывает его где-то под ребрами, прижимаясь. а потом отстраняется слегка, ловя непонимание в зеленых глазах. тот думает, что курсед сказать ему хочет что-то, раз рот приоткрывает. хочет спросить что-то, но вопрос оседает в сладком поцелуе, когда через мгновение теплые губы чужие к собственным прикасаются. когда рука хватает за бок крепко, к себе тянет. вынуждает еще ближе, чтобы ни миллиметра не было между ними больше, никогда, ни за что. курсед не хочет отпускать. руки бродят по телу, исследуя и узнавая, впервые без шуток, серьезно. дотронуться, запомнить, повторить. оплетают как змеи, так же быстро и резко, но из пальцев словно волны того трепета тянутся, которые акума послушно принимает. принимает и отдается. чтобы потом на чужих коленях сидеть, едва ерзая, чувствуя, как руки чужие его на себя тянут. как дрожь проходится по собственным коленкам, а теплые губы опускаются на подбородок, шею. курсед рычит ему в ухо, когда тянет за бока, тянет за края худака. кусает между шеей и ключицей, когда касается голой кожи под одеждой. почти воет, когда слышит рваные вздохи акумы. *** а потом случается то, что к хуям уносит, лучше любого алкоголя, с чем не мешай. память выносит к чертям, акума не помнит ничего, кроме каких-то обрывков. вроде нормально все, хорошо, только всплывают перед глазами чьи-то слезы. кто-то кричит громко и надрывно. кровь. сигналят машины, ревут громко-разноцветно сирены и мигалки. что ж там блять произошло? а потом по голове прилетает тяжелым грузом. и после него обычно кто-то не доживает… — добрый день, сергей. скажите, кем вы приходитесь...? казалось, что уже после первых слов он ничего больше не слышал. ничего нет в памяти, как ножницами вырезали и удалили. акума не помнит, как оказался снова на балконе, как закурил не свои сигареты. как начал отслеживать взглядом каждого прохожего, но никак не мог найти того самого. а в один момент все стало будто бы ненастоящее. неописуемо, акума сам понял не сразу, но что-то изменилось. он не помнит, как сигарета дотлела почти до самого фильтра и чудом не оставила ожог на сжимающих ее пальцах. не помнит, как оказался на кухне. зато помнит почему-то теплые руки. они обвивают его со спины, змеями-лианами и даже не так уж и противно. в какой-то момент ненастоящее становится реальностью. руки поглаживают, через касания отдают мнимую заботу. они разворачивают, заставляя поясницей упереться в стол кухни. пальцы поднимаются на шею. оглаживают кости ключиц, что было видно из-под футболки. проходятся по шее, ласково обводя каждую клеточку. хватают за подбородок, заставляют посмотреть прямо и точно. в какой-то момент из этого ненастоящего уходить не хочется. его хочется навсегда. наверное, в тот самый, когда невесомо-призрачно его целуют пухлые нежные губы. не такие грубые, как раньше, не такими кусачими поцелуями. нежными и трепетными, едва ощутимыми прикосновениями к собственных губам. акума судорожно выдыхает. его тянет ответить. мозг плавится, ломается, уже не воспринимает и отдает телу самому контроль. медленно и неуверенно кладет он руки на широкие плечи, что закрывают его от остального мира. осторожно касается чужих щек. и отвечает, позволяя теплому языку сплестись со своим. позволяет усадить его на столешницу. позволяет теплым-призрачным рукам заползти под одежду и сжимать голое тело. — посмотри на меня, — шепчут родные губы. акума глядит в карие глаза и утопает в них, в том, с какой любовью на него смотрит курсед. с трепетом и нежностью, проводит по его лицу пальцами. касается заботливо, обводит большим пальцем нижнюю губу. уже не ради шутки, уже по-настоящему. — я влюблен в тебя. я не хочу ничего, кроме тебя. дыхание обрывается, — пожалуйста, — шепчет фанатично акума, повторяется, его тянет снова к чужим губам. так близко они сейчас, так близко они снова будут завтра, как никогда, он уверен. это тянет уже на какое-то безумное страдание, то, как сейчас акуму херачит. его затягивает в ебучее болото, и пока его здравая часть мозга кричит «не смей, это неправда», вторая забирает на себя все внимание, будучи одурманенной. отравленной. акума уже и сам отравлен, слишком давно. — останься со мной рядом. это убивает. то, что он чувствует. оно медленно касается каждой клеточки, как и тонкие татуированные пальцы его шеи. от этого всего разит токсинами, скверной, но акуме плевать на все. особенно когда руки насильно хватают его за подбородок, поворачивают к себе. и он уже не может верить, что все это неправда. его губ касаются вновь чужие, такие сладкие. такие отравленные. *** — че делать ща будешь? — курсед хлопает дверью, а потом обходит тачку, чтобы, как и акума, на капот опираться. а тот вообще на него сел. — да не знаю пока, мейби посмотрю что-нибудь. помнишь мы пересматривали «очень странные дела»? — акума ноги свесил, опираясь на темную поверхность. курсед кивает, внимательно глядя за каждым чужим движением. — типа мы же дропнули тогда третий сезон, думал досмотреть. — а, бля. ну удачи, я тогда сам досмотрел. кстати, в последней серии там все сдохнут. — хуесос, — даже не в оскорбление, так, с улыбкой. хотя за спойлеры обидно. — чтобы не втыкал. курсед припарковался именно в той части, что если смотреть на горизонт, то ни одно дерево или рядом стоящий дом не помешают. закат разливается алыми красками, даже не сказать, что буквально полчаса солнце еще светило так ярко, что они из тени почти не выходили. в какой-то момент акума поворачивает голову, почему-то ему вдруг захотелось посмотреть на курседа. у того сейчас лицо расслабленное, наверное, очень спокойное. но натыкается только на карие глаза, так внимательно глядящие в ответ. и почему-то начинают вдруг гореть щеки. а губы напротив только улыбаются, движутся чуть вперед. — ебать ты смешно смущаешься, — квакает курсед, даже не замечая, что и у самого щеки едва покрываются розовыми пятнышками. хотя, думает акума, тот бы и не признался никогда, даже если бы чувствовал, как горит лицо. сказал бы, что-то вроде «мужик, это солнце так падает, заткни ебальник и смотри на него», но сейчас только улыбается. так тепло-тепло. даже теплее, чем то солнце, которое в небе. — мне понравился этот вечер, — признается акума, неловко улыбаясь в ответ. слишком кринжовая ситуация, он как малолетка рядом с тем самым пацаном, который нравится до мокрых трусов. мерзость. однако от мерзости этой, блевотно-розовой, так сердце щемит. акуме слишком нравится это ощущение, хоть и такая амбивалентность происходит. а курсед даже не начинает шутить. тоже в его глазах отражается что-то такое нежное, такое несвойственное. такое новое. такое, от чего сердце ебашит слишком быстро. такое, что только для акумы. — мне понравился ты. и акума чувствует только теплое касание у себя на переносице, такое, которое, блять, чувственнее всех поцелуев. от которого бабочек в животе словно миллиарды, и они постоянно появляются вновь. и акума точно не хочет видеть, какое же сейчас у него ебуче-красное лицо. от самой шеи до корней волос, он уверен. чувствует, как курсед отходит от него, усмехаясь. даже с закрытыми глазами ухмылку его лисью видит, такую разнеженную, до нового приступа теплоты где-то в животе, где-то под ребрами. хлопает дверь, он уже сам поднимется на ноги с капота чужого, замечая только руку, что машет на прощание. и так по-детски выглядит, когда он машет в ответ. всего-то пару секунд смотрит, как разворачивается машина, как курсед начинает брать скорость, а потом и сам поворачивается, не прекращая вспоминать все то, что произошло за день. слишком много. чувств, эмоций, признаний. но акума себя сейчас слишком хорошо чувствует. и на душе так тепло. и задумавшись обо всем, что так хочется снова повторить, не сразу замечает, как какая-то женщина начинает трясти его за рукав толстовки. пушистой, как плед ебучий, курседовской. только это он понимает, пока не возвращается в реальность, где обеспокоенный чужие глаза бегают по его лицу, что-то крича. — да вызовите вы уже скорую, что вы стоите! — истерит та. — что? какая скоро— — да авария там, что ж вы не слушаете! акума вообще не догоняет, что она втирает ему, какая нахуй авария. ему в любви признались, он блять сегодня целовался и понял наконец, что все охуенно, и что жизнь, вау, оказывается реально может иметь смысл. ему вообще похуй, кто, что и какая авария. а потом он оборачивается, ведомый вцепившейся в его рукав девушкой, и вмиг все тепло, что было еще минуту назад, его покидает. тело обдает ебучим холодом, как выйти на балкон только в футболке, когда там рекордные минус двадцать шесть. и сердце, что билось так бешено-радостно, замирает. а бабочки так и падают, проживая свой ограниченный запас жизни в секунды, падают и дохнут словно их отравили. слишком. слишком знакомая машина, в бочину которой въебалась другая. какая-то маленькая ебучая серая, марку которой акума даже не разглядывает, настолько та ничтожна по сравнению с его. курседовской. той самой, которая сейчас поперек дороги стоит. закрытая. из нее никто не выходит. блять. пожалуйста. акума же не мог обрести в один момент что-то настолько ценное и так бездарно проебать, правда же? конечно. конечно нет. он просто не верит в это, нет, это неправда. но глядит он в разбитую бочину снова настолько завороженно, что даже не понимает того, как начинает звонить телефон. акума звонок машинально принимает, его сейчас нет в реальности, автопилот. не замечает, что подъехали несколько машин скорой и еще служб, вызванных не им. нет. никем не приходится, потому что это не курсед там, в той машине, нет. сбрасывает, телефон обратно в карман кидает. поэтому и вырывает себя из рук до сих пор кричавшей ему что-то девушки, обходя ее и быстро, почти сбегая, направляясь домой. нет, это точно не курсед был, сто процентов. но блять. почему акуму так сильно лихорадит. он не оборачивается ни когда отходит, ни когда заходит в подъезд. он не верит. просто блять не может такого быть. *** да и как может быть в той машине курсед, если прямо сейчас он так жадно целует его в шею? и акума чувствует такие реальные касания?