Горькие цветы нашего яркого лета

— Привет, не отвлекаю? — Кей присела на край стола, держа в руках толстый конверт ломкой, трескучей, как ветки в костре, тёмно-бежевой бумаги для выпечки. Юноша за столом покачал головой, и отвлёкся от сшивания деталей, пока бесформенных и лежащих спокойно и свободно, как крылья дремлющей птицы. Кей кивнула на них. — Что шьёшь, если не секрет? — Костюмы для кошек. Скоро осень, а они любят сидеть у открытого окна чердака. Зимой сделаю более теплые, а сейчас... Такие, — и он приподнял за края сшитый по животу и плечам костюм, сделанный в виде белой, плюшевой футболки, заправленной в штаны с подтяжками каштанового узора-тартана. Второй, более светлый, выглядящий как бежевая рубашка с воротничком и бурыми мягкими шортиками, осталась лежать, бережно сцепленный булавками по краям. Кей улыбнулась, и глаза её засветились изнутри, как две маленькие керосинные лампы: огнём живым и тёплым. — А с прошлой осени — никак не получится взять? — Я их только весной подобрал. Котята такие... Хорошие. — юноша оглядел её, и искренне добавил: — Думаю, они бы тебе понравились, если бы ты их увидела. — Люблю кошек, — призналась Кей. — А ты любишь печенье? Я сама пекла. С шоколадом. — Спасибо, — поблагодарил тот, беря одно круглое с треугольничками лепестков печенье из конверта хрусткой бумаги, который для него развернула Кей. Юноша повертел в руках печенье, чуть перехватил его пальцами, а Кей успела заметить, как хороший, настоящий шоколад успел растаять и остался на подушечках аккуратных пальцев тёмными пятнышками, и без лишних слов достала и положила рядом с незнакомцем салфетку. — Спасибо. А это, типа, солнышко? — поблагодарил тот и взглядом указал на фигурное печенье. — Почти, — улыбнулась Кей. — Это подсолнух. — Форма? — Нет, руками лепила. Я, кстати, Кей. — Такаши, — представился тот. И кивнул на место напротив себя. — Ты только выбираешь, что шить? — Да. Хочу что-нибудь, а не знаю что... Пока, — Кей огляделась. Взгляд её пробежал по полкам, по столам с другими участниками клуба шитья, и замер на окне, в котором желтели, чуть золотясь, словно поджарившись в тёплых лучах улыбчивого солнца, пушистые кроны августовских деревьев. Такаши украдкой рассмотрел её, и спросил: — А ты шить умеешь? — Да, и неплохо, — радостно призналась Кей. Такаши пододвинул ей второй, неначатый, скрепленный одними булавками костюм; вернее, его выкройки. — Если хочешь... — Доверяешь мне? — Быстрее справимся вдвоём. А потом я покажу тебе кошек. Да и ты... Мне нравишься. — Кей быстро подняла взгляд на Такаши, но он совершенно и исключительно дружески продолжил, не отрывая глаз от шитья, — Ты хороший человек, мне так кажется. — Думаю, ты прав, — хмыкнула Кей, и подтянула к себе костюм. Взяла нитки, вдела их в иглу, зубами обкусив нитку, и, чувствуя на себе внимательный, но не требовательный взгляд нового знакомого, приступила к шитью, с особым усердием делая каждый стежок вдвое сложенных ниток. Шитьё должно получится прочным. Ведь не для человека делается, человек зашить может в случае чего сам — а для кошки. А кошек Кей любила. Она предложила Такаши угощаться печеньем, и он с благодарностью принял это предложение, аккуратно и изредко беря печенье, и ел его так, что у Кей теплилось в сердце — вку-усное, нра-авится!.. Час или чуть больше спустя, Кей поднялась и предложила принести чая; она видела, что они примерно на одном и том же этапе находятся, ведь Такаши шил более сложный, но такой же милый, как и доставшийся Кей костюм. Юноша согласился, в ручную прошивая края ремешков для кошачьих штанов, и Кей вскоре вернулась с чаем. — Другой, — заметил внимательный и чуткий Такаши. Кей засияла внутри от гордости. — Да, я взяла у них кипяток, и заварила, м... свой сбор трав. Он мне очень нравится. — Мне тоже. И ты ещё апельсин добавила, — задумчиво то ли заключил, то ли предположил Мицуя. Кей улыбнулась, как сытая кошка: — И апельсин. Ага. Вкусно? — Пил бы всю жизнь, — просто, но без иронии ответил Такаши. Допили, отставили кружки на край стола подальше от локтей и Кей насыпала в них, опустевшие, ароматных сухоцветов, и их запах блёстками засверкал в настроении их с Такаши и остальных, шьющих и кроющих. Они закончили засветло — и свет был закатным, охристым и греющим до лёгкого, приятного обжигания, жёлтым лоскутом на с красными краями ложащийся на лица и стены, золотящий дорожную пыль и поджигающий стёкла домов добрыми, приветливыми кострами. Такаши пропустил её перед собой в квартиру, а пока он раздевалась, успел разуться сам и принести ей тапочки: пушистые и похожие по текстуре и бледно-молочному цвету на молодых барашков или облачка. Ушёл куда-то, а когда она последовала за ним в комнату, оказавшейся кухней, поставил перед ней кружку тёплого молока с мёдом (чуть горчащего, как горчичный, и пахнущего ромашкой, а оттого несказанно вкусного). — Сейчас кошки выйдут. Они у меня умные... Всегда выходят к добрым людям, — Такаши покосился Кей, а встретившись с ней взглядом быстро, то ли смущённо, то ли виновато отвернулся. И добавил: — Правда, гладиться не дают. Но в остальном они очень, очень хорошие. Кей почувствовала на ногах толчок и лёгкую, пушистую тяжесть. Опустила глаза, всё ещё держа кружку — и в пространство между грудью и руками, опираясь на них, просочилась белая кошка с рыжими и чёрными пятнами и кинулась мордой в молоко. Кей подняла голову на Такаши, но тот стоял, как отвернулся от неё, и ожидающим взглядом смотрел на дверь, а в глазах его читалась неловкость и немая просьба к кошкам хоть как-то наконец-то проявить себя. В это время о ноги Кей что-то потёрлось, и стало утюжиться, а Кей, не имя возможности посмотреть, не потревожив первую, бесшумно лакавшую у неё из кружки кошку, могла только предположить второго котёнка и, снова взглянув на жалобное выражение лица Такаши, беззлобно прыснуть. — Что? — обернулся он. Глаза его расширились от удивления. — А... О... Они... Никогда так... Не ведут себя, — он посмотрел на Кей, как на пришельца или оборотня, но в том взгляде читался и уважительный восторг. — Ты, видно, очень хороший человек, что они тебя так... Приняли. Они просидели так пару часов. Такаши что-то говорил, и что-то отвечала ему Кей, но оба они ничего не могли вспомнить из того диалога. Просто речь, голос другого человека звучал подобно мурчанию Маны, старшей кошки Такаши, тёплым камешком свернувшейся на коленях Кей и тихому, но различимому и оттого придающего какой-то совершенно новый, одеялом укутываюший слой уюта дыханию младшей кошки, почти котёнка, Луны, белой полностью, кроме красивых глаз удивительного сиреневого цвета. Кей ушла поздно, почти затемно, насилу убедив Такаши, что ножом и кастетом она орудовать умеет не хуже иголки и ниток. Кошки вертелись у её ног, не желаю отпускать в леденящую одним своим цветом сине-чёрную ночь, в которой их мурчание подменяли рокочущие вполсилы машинные моторы, а тепло и запах горчично-ромашкового мёда — горький запах выхлопных газов и вечерний холод. Такаши тоже постоянно придерживал её за рукав, не смея коснуться руки, но к касаниям тянясь всем восторженным своим существом от того, как приняли новую знакомую кошки: пугливые, умные, чуткие на хороших людей. Кей отпустили лишь под залогом обещания вернуться, и приходить каждый вечер, и не забывать про них. Обещание это Кей сдержала без особого труда — ей было хорошо и приятно, тепло в обществе Мицуи и его кошек, а через год кошки и вовсе вместо лежанок, искусно сшитых хозяином, стали ночевать на теле хозяйки: Мана сворачивалась у головы, и ни разу не ранила Кей острыми к врагам коготками, а Луна лежала в ногах, во сне иногда настукивая по ступням Кей хвостом уютную, добрую мелодию какой-то давно забытой людским родом кошачьей колыбельной. И каждую весну и каждую зиму Кей и Такаши шили им новые костюмы.