Горькие цветы нашего яркого лета

— Кей? Ты опоздал. Невысокая фигура выпрямилась, и красные крылья легли за спиной, как складываются в ножны острые лезвия. Кей оправила волосы, откинув пряди с блестящего мелкой россыпью пота — подобной точкам, которые мелькали в глазах, как тысяча мошек или пуль, и Кей силой воли удерживала руки, которые сознание инстинктивно пыталось вскинуть на защиту. Кей знала, что нельзя подавать виду, и — не подала. Она перешагнула через тела индивидов из вражеской группировки, боковым зрением отмечая окровавленные виски, и узнавая на раздробленных черепах роспись фирменного удара Майки. Она опознала в них тела лишь по сладковатому запаху мёртвой, подгнивающей плоти, и невольно подумала: вот была бы больна, был бы заложен нос и не чувствовала бы я запахи… И приняла бы их за флаги: сорванные со столбов, истрёпанные, как валял их ветер в грязи, как накручивали на себя колёса мотоциклов и машин, которыми ещё пахло в воздухе, когда она летела сюда… У края крыши, на котором происходило сражение, стояли двое — Кей не сразу различила их, равно и не сразу увидела, как именно блестят влажные глаза Такемичи, и как взъёрошены больше обычного волосы Дракена. — Я, может, и опоздал, но это значит лишь лишнее время — чтобы ты успел причесаться. Дикобраз, — Кей оскалилась. И оскал тот замёрз на лице — резкий, полосующий по органу предчувствия прищур Дракена превратил всё внутри в лёд, разбил на трещины и заставил осыпаться вниз сотней тяжёлых, стеклоподобных, колючих и колющих осколков. Кей пробормотала: — Что… Такемичи, похоже, не слышавший её, собрался с силами и вскинул лицо: — Ты не понимаешь?! Майки умер. Прости… — Такемичи испуганно вздрогнул, глаза его, глаза человека, делающего и непонимающего, что он делает, устремились на Кей — но, увидев в её лице что-то страшное, Такемичи отшатнулся, вновь уронил голову в ладони, блестящие от слёз. И тихо затрясся плечми, опустил взгляд и суровый Дракен. Кей медлила несколько секунд. Мысли спутались, как скомканные нити, которые резко вдруг потянули в стороны за все края разом, и они переплелись в уродливое, шумное, жужжащее пчёлами полотно, а когда одна из нитей освободилась для разума Кей, то она не успела открыть рта. Дракен, предугадав, буркнул: — «Птичка» на хвосте принесла. Оттуда и знаем. Кей без лишних слов поняла, как звали ту птичку. Кто ещё может отдать в руки Дракену и Тагемичи весть о смерти Майки, как не тот, кто желал той смерти? И, возможно, её и устроил. — А… — начала было Кей, чувствуя, как от неправильности сжимается сердце, и была вновь перебита. На этот раз — со спины. — Ну, харэ слюни разводить. Погнали праздновать. — Ты же… — внутри Кей тот лёд, что рассыпался от слов Дракена сотней маленьких иголок впился в сердце, пробежал болезненными мурашками. — Разбился, — всхлипнул Такемичи. — В аварии, — закончил Дракен. Кей боковым зрением показалось, что у него сейчас от изумления выпадут или крылья, или волосы. А Майки, похороненный ей в мыслях и в сердце, стоял живой, почти даже здоровый: только из-под линии роста зачёсанной назад, бледно-золотой чёлки сползали пара кровавых змеек. А глаза Майки смеялись. И улыбался рот. — Я… — вдохнула Кей. И перед глазами замелькали картинки. *** — Ты думаешь, меня чем-то можно удивить? — усмехнулся незнакомый, почти белокурый парень. Он стоял в стороне от уложенных смертоносными, легендарными ударами своими врагов — противников не менее смертоносной и легендарной, но в прах и пух разбитой банды, и смеялся каждой чертой и жестом над… — Имя? — Кей. Майки кивнул. — Так ты правда думаешь, что чем-то можешь меня удивить? А, парень? Кей осмотрела его придирчиво: с сапог до светящихся на солнце волос. — Эй, парень, язык проглотил? Кей? Майки сделал шаг, чтобы растормошить Кей слабым ударом в плечо, но одновременно с его шагом она вдохнула и созвучно движению руки проговорила быстро, как перестуком скоростной стрельбы по металлическим щитам тренажёров: — Только одно: предупреждаю, я не умею летать. Когда кулак Майки должен был коснуться плеча Кей, он коснулся пустоты. Ветер свистел в ушах дико, безумно, и этажи пролетали мимо Кей быстрее самых стремительных птиц. Она падала. И она не врала секунду назад — Кей и правда не умела летать. Она зажмурилась, вновь открыла глаза и в падении перевернулась на спину: страх как будто не успел проснуться, и дремал в груди, вместе с мышечным напряжением, вместе с сердце, которое должно бы стучать, и весь разум Кей словно покрылся ледяной коркой, сродни корочке застывшей крови, погрузившей её в криостаз. И она испугалась только тогда, когда очередной раз моргнув, Кей увидела падающее за ней… Тело? Чёрную фигуру, белые волосы и белые крылья. Может, с желтоватым оттенком… «Ой!» — полумалось ей, — «Ведь он разобьётся…» И только тут её прошибло. Он почувствовала чётче, чем боль, как сузились зрачки, как сжались мышцы в тугие комки, маленькие, как галактики, как они запульсировали — маховыми движениями крыльев. Кей почувствовала как нелепа, как неуклюжа, как смешно она трепыхается в небе, и когда рука, не коснувшаяся её плеча, вновь протянулась к ней… Она её возненавидела. Кей рубанула крыльями по свисту воздуха, перебила ветру хребет, заставила заткнуться — и тёмный силует с бледными крыльями пронёсся мимо неё. Крылья с непревычки выгнулись, Кей крутнуло, перевернуло в «полёте», и она увидела две вещи: ебейше близкую землю, и продолжающий удаляться силует. Крылья забарабанили по плотному, вязкому воздуху, и Кей не взлетела — она взмахами докарабкалась даже не до крыши, а только до этажа ниже её, почти на то место, откуда она сигала. Её чудом не вывернуло, когда её окружили. Как только чёрные мушки — вечные спутники при первом признаке переутомления, как позже выяснилось, всех тех, кто учиться летать посредством падения, — отступили (Кей недолго гоняла их движениями ослабших рук, и даже не замечала бессмысленности и безрезультатности их), то она сразу выпрямилось, и каким-то особым чудом выцепив из всей толпы именно того, которого, как позже выясниться, зовут Дракеном, ментальным ударом адресовала ему вопрос: — А где… Тот, который прыгнул за мной. Дракен, как позже выяснилось, более чем осведомлённый и о характере, и о летательных способностях своего ближайшего друга, «состроил мину»: — Разбился. Разве ты не видела, как он упал. Ледяная корка, покрывавшая тело и разум, надтреснулась, и одним их осколков впилась в сердце: на годы впилась, может, и на десятилетия — нетающее, и холодом болезненно ноющее в горячем сердце Кей. Конечно, она мысленно и сердечно похоронила беднягу-спасателя. Бросилась к окну, чтобы увидеть, навсегда запечатлеть в памяти своё преступление и вспоминать о нём в каждый счастливый день… И конечно, он воспарил именно в тот момент, пронёсся вдоль стены до крыши, и, сделав крюк, смеясь завис в воздухе. *** Осколок в сердце, может быть, и растаял бы, если бы Кей не приходилось хоронить Майки так часто. Настолько часто. Вот: грохот, сбитые столбы, дым, вывороченные деревья… И обугленные перья Майки. Чёрт возьми, Кей всего-то предложила слетать на перегонки, а теперь ей приходится лезть в самые глубины развороченных бездомок и, растирая по лицу слёзы и пепел, царапаясь о выломанные арматурные балки и обжигаясь об обугленные провода, искать труп Майки. Чтобы! (только вдуматься, вдуматься и возненавидеть) через час Майки (живой, живой, Ханма побрал бы тебя!) со спины закрыл ей глаза, смеясь искренне и громко, и всю дорогу обратно не затыкался, как, конечно же, обзавидовался Кей, когда увидел, на что способен легендарный крылатый удар Майки. Ещё более легендарный, чем его же удар ногой, и заставившей Кей поседеть всей кожей — и немного глазами: она стала бледней и взгляд похолодел. Или… Или… Или! Перед глазами Кей пронеслись бесконечные розыгрыши, бесконечные предсмертные записки и завещания… *** Очнувшись из омута памяти, Кей вскинула голову на Майки, у которого смеялись глаза и улыбался рот. — Я… — вдохнула она. И выдохнула: — Я заебался тебя хоронить! Маки развел руками — и Кей бросилась ему в объятья, вцепилась в толстовку со спины, кончиками пальцев упёршись в пушистые, светлые с желтоватым оттенком мягкие крылья. — Тебе не радостно от того, что я выжил? — послышался голос — знакомый до боли, до ноющего ледяного осколка в груди: отдалённый слезами, отдалённый рыданиями. Голос — улыбающийся, и ни на пёрышко не виноватый. — Я ненавижу, ненавижу, ненавижу тебя! — Кей сжалась от чувства, что лжёт, что не теми словами пытается достучаться до бессердечного и, похоже, неизменно бессмертного Майки. — А я тебя люблю. — заметил Майки. Кей отстранилась с его груди, запрокинула лицо ему навстречу. — На каком языке мне надо сказать это же, чтобы ты не умирал больше? Майки улыбнулся. И высунул, прикусив язык. — Предлагаю попробовать этот язык. Скажи мне это. Поцелуем. Ну? …Когда Кей двинула головой, и ладони Майка скользнули ниже, на шею, не зарываясь больше в её волосах и не закрывая уши, она услышала конец разговора Дракена и Такемичи: «Ну наконец-то», «Ага», «А Майки мог бы и предупредить, скотина»… Кей улыбнулась. Заёбанно, но счастливо. И не прервала поцелуй — долгий, насколько глубока была её боль, насколько громок был свиста ветра, пока её сердце в очередной раз падало ниже, ниже, ниже, чем… Чем в самый первый раз упала сама она. Упала — и так и не выкарабкалась взмахами из любви к Майки, своему самому ненавистному и самому любимому бессмертному ублюдку. И, кажется, продолжала падать, тоня в объятьях и слыша удаляющиеся взмахи крыльев Дракена и Такемичи. Одни. Совершенно одни. И главной задачей Кей было — не дать Майки случайно умереть снова.