Брось, Робер

– Тебе нужно научиться терпению, Альдо. – Брось, Робер! Давай сразимся по-настоящему. – «По-настоящему»? – Брось, – повторяет Альдо, сверкнув улыбкой; Робер слышал, местные девушки шептались, что эта улыбка могла бы посоперничать с солнцем. Говорили они, впрочем, не только об этом. Предметом их обсуждений являлся весь Альдо целиком, от золотых кудрей до обтянутого его любимыми тугими штанами зада. – Я же вижу, что ты меня щадишь. Давай, твой король приказывает – сразимся как подобает! Он смеется. Конечно, он смеется, как и все дни до этого. Каждый день изгнания – жара Агариса, сухие молитвы, простая пища, воспоминания о поражениях, улыбка Альдо. Робер вспоминал отца, вспоминал братьев, снова и снова вяз в душной болотной грязи, стоило ему только сомкнуть глаза, а Альдо… Альдо атакует резко и бездумно – и пронзает воздух кончиком шпаги. На секунду мелькает на юном лице гримаса разочарования, но долго обижаться законный пока-не-король не умеет. Обиду сменяет азарт, и Альдо сдувает челку со лба и кидается в бой снова. – Робер, я вижу: ты все еще лентяйничаешь. – Я лентяйничаю? Если в бою у тебя есть время говорить… – «То ты занят не боем, а болтовней», да, да, – веселится. – Я помню все твои наставления, мой дорогой Первый маршал. Ну? Оценил? Ты-то думаешь наверняка, что я мимо ушей пропускаю. – Ценю. Всё, хорош. – Робер ловит еще одну атаку и, оттолкнув шпагу Альдо и заставив его крутануться на месте, заканчивает бой обидным стежком кончиком шпаги по крепкому заду. Его будущее Величество закатывает глаза и растирает ужаленное место. – Ты слишком много общаешься с хрычами из Ордена Славы, Робер. Занудство втекает в твою плоть вместе с молитвами. Он еще частит, не успокоив дыхание. Азарт гаснет в нем медленно, нехотя. Он даже на тренировочных поединках еще заигрывается и теряет голову. Повезло, что в Агарисе насилие запрещено и любого, кто поднимет шпагу, кулак или кинжал, ждет выдворение прочь. Матильда любит Агарис, Альдо любит Матильду. Это дает какие-то гарантии. …Или не дает. – Господа! Что вам мешает поддержать наш тост? Выпьем за соберано Алва! – хохочет пьяный вусмерть кэнналиец, размахивая кубком, и Робер тратит крошечную долю секунды, чтобы проклясть тот факт, что Матильда все-таки хорошо озаботилась образованием Альдо. Он, к сожалению, знает кэнналийский. Не настолько, чтобы ответить чисто, но достаточно, чтобы понять и побледнеть от ярости. – Выпить за Алва? – губы изгибаются в едкой озорной улыбке. – Выпейте за Рокэ Алва отборного яду, господа! – Альдо, – шипит Робер, но ни рука, ухватившая Альдо за предплечье и стиснувшая до синяков, ни голос уже не в состоянии остановить разгоняющуюся посреди трактира бурю. Он все равно пытается: – Lo siento, Caballeros. Mi amigo está enfermo. Brindaremos por Sobrano Alva mañana. – Иди к Леворукому, Робер, – злится Альдо, – мы не будем пить за Алва ни сегодня, ни завтра, ни в последний день перед закатом! – Lengua afilada, – кэнналиец усмехается так, что с его лица смотрит на Альдо смерть. Бесхитростная и жадная. – No más afilada que la daga que está escondida en mi bota. – Мы в Агарисе, – отрывисто напоминает Робер. – Somos los hijos del mar, – нараспев произносит кэнналиец. – Nos iremos mañana. – Угрожаешь мне? Ты, кэнналийская грязь, угрожаешь законному королю Талига? Последний призрачный шанс на то, что дело кончится миром, рассыпается пылью, когда Альдо вдруг ухмыляется и отступает на шаг, демонстративно отряхивая невидимую пыль с рукавов и не сводя взгляд с кэнналийца. Кэнналиец мрачнеет и кидается вперед, как взбешенная кошка. И в этот момент проносится по воздуху смачный свист и окрик: – Bastante. No te atrevas. Estamos en tierra Sagrada. Pablo! Sáquenlo, muchachos. Кэнналийца оттаскивают три пары крепких рук, кто-то сплевывает на землю – не с досады. Робер хватает Альдо за грудки и отпихивает назад. – Хватит, – рычит. – Мы уходим. Если он сейчас ляпнет про законного короля, который ему, будущему Первому маршалу, что-то приказывает… Но Альдо, прижимая к подбитой скуле тыльную сторону ладони и крепко сцепив зубы, позволяет себя увести. Ночь лунная и теплая. Улицы пахнут сырой землей, сладкими ночными цветами, солью с моря, в неудачных местах – нечистотами. Чем никогда не пахнет тут, в Агарисе, так это кровью. Город-убежище, город без врагов. Благословенная земля, где рады и праведнику, и преступнику, если тот готов склонить голову и смирить душу. Совсем уж безгрешным Агарис, конечно, не был. То тут, то там вспыхивали склоки, но грех начинался не с недоброго слова, даже не с первой пощечины. Но первая капля крови могла, в самом деле, ознаменовать последний день того, кто ее проронил, под крылом эсперадора. Робер прикладывал все усилия, чтобы не слышать, что несет разгорячившийся Альдо. Он так и не разжал пальцы – не смог, руку будто судорогой свело, и он не знал, что сделает, если позволит пальцам шевельнуться: просто отпустит Альдо или использует ее, чтобы сгрести будущее Величество за шиворот и швырнуть в море. Не простудится, но хоть охладится. – Я не понимаю, Робер, зачем я тогда упражняюсь, если все, что мы можем – это позорно убежать от какой-то матросни! Бесполезно напоминать ему, что это Агарис, бесполезно напоминать его же бредни про терпение, которое есть кольчуга сильного: Альдо забывает свои мудрые каламбуры так же легко, как всё остальное. Поэтому Робер только издает короткий смешок. – Упражняешься? Ты скачешь со шпагой, как гусь с подпаленным задом. – Посмотрел бы я, как эта кэнналийская шваль скакала бы, когда я насадил бы ее! Робер останавливается так резко, что Альдо пролетает вперед, дергается и оглядывается, нелепо качнувшись на одной ноге и обнаружив, что его рука до сих пор стиснута. Секундное замешательство – и сквозь праведный гнев проступает улыбка. – Друг мой, от твоей хватки у меня синяки будут похлеще, чем от самых искушенных красоток, а они, сам понимаешь, не поймут конкуренции. Ты не мог бы… Робер отпускает его раньше, чем Альдо договаривает. Надо отдать ему должное – находясь рядом с кем-то, он умел делаться чутким, поэтому смену настроения он ловит сразу же. – Робер? – Приходи на площадку утром. – Прости? – Ты же хотел «по-настоящему». А сейчас я устал. Альдо остается в замешательстве. Робер хочет, пожалуй, напиться, но и забыться сном сойдет. Хотя бы ненадолго. Не выйдет, конечно. Поутру солнце разгорается будто еще жарче. Камни площадки, в это время обыкновенно еще холодные, уже дышат теплом. Альдо является вовремя – отдохнувший, бодрый, в расхристанной рубашке и, как всегда, лохматый. Робер стоит у стены, положив на нее руки, и ощущает, как жжет глаза невидимый песок. Впору действительно начать завидовать молодости. Неужели и он в двадцать засыпал так же легко и каждое утро сверкал такой отвратительной готовностью к свершениям? – Дорогой Робер! – восклицает Альдо. – Дорогой Робер, если ты не начнешь спать, я, честное слово, начну подмешивать тебе вино во все напитки. Твоя трезвость портит тебе нервы, а мне – перспективы на лучшего Первого маршала. – Бери шпагу, Альдо. Он предупредил Матильду, что внук ее может не обойтись в этот раз ноющими мышцами и сбившимся дыханием. Матильда только рукой махнула. «Робер, не притворяйся, что ты не носишься с ним, как с драгоценным младенцем. Этим грешила сначала я, а теперь ты. Ты его точно не убьешь, вот и не надоедай мне с утра пораньше». – Занудствуешь с самого утра? Ох, ну ладно, чего не позволишь пожилому человеку… Робер оставляет шпильку без внимания. Альдо хватается за шпагу, делает несколько пробных выпадов, играется с ней, перекидывает из руки в руку. Не дожидаясь, пока разминка и дуракаваляние закончатся, Робер атакует. Резко и точно. Шпага звенит, ударяясь о камни. – Убит, – спокойно говорит Робер, убирая острие от шеи изумленного Альдо. И так же спокойно повторяет вчерашний шутливый удар по заднице – уже куда ощутимее. – Пока ты играешься и красуешься, противник успеет прикончить тебя шестнадцать раз. Поднимай. – А ты не в настроении, да? – после паузы замечает Альдо и, коротко улыбнувшись, наклоняется на шпагой. На этот раз Робер дает ему выпрямиться и только затем идет в атаку. Серия коротких ударов, бьет по глазам солнце, когда они круто разворачиваются. Звон. – Убит. Прокол один, умирать будешь дня четыре. – Кончик шпаги упирается Альдо в живот. – Точно не в настроении. Ладно, погоди, я разгонюсь, и тогда посмотрим… Конец фразы тонет в недовольном шипении, когда шпага наносит еще один удар. – Робер, какая муха тебя укусила?! – Защищайся, Альдо. Ты кого-то, помнится, хотел куда-то насадить. Звон падающего оружия оглашает площадку еще четыре раза. И четыре раза с коротким свистом шпага оставляет след на гордости будущего короля, который, Леворукий его побери, не станет таковым, если его убьют пьяные кэнналийцы, – прежде чем Альдо утирает лоб рукавом и, отдышавшись, выпаливает: – Ну всё, Робер! Достаточно. Я не знаю, что на тебя нашло, но моему терпению есть предел. Потренируемся в другой раз, когда у тебя не будет приступа бешенства. – Какое совпадение, Альдо. – Робер ничуть не запыхался и знает, что это раздражает Альдо особенно. – Мое терпение имеет тот же изъян. Оно конечно. Секунду они смотрят друг на друга, и Альдо выпрямляет плечи. – Все мы не идеальны, верно? И что же, ты не остановишься, если я прикажу тебе остановиться? Кончик шпаги Робера упирается в камень. Он опирается на эфес, на самом деле, почти невесомо. Чуть покачивается. Случалось, в Альдо просыпалось вот это: умение превратить дружескую настойчивость в настойчивость имеющего право. – Остановлюсь, Альдо. И даже останусь твоим Первым маршалом. Но другом – извини. – Твоя дружеская привязанность – загадка, – тон Альдо на удивление холоден и миролюбив одновременно, но Робер видит затаившуюся в глазах злость. – Это дружеские чувства вынуждают тебя затеять эту унизительную возню и раскрасить мой зад? – А какие чувства заставляют тебя пытаться помереть от рук пьяниц? – Брось. Мы в Агарисе. Эти дурни не подняли бы оружие. – Я устал хоронить близких. Мне хватило отца, братьев и друзей. Я, твари закатные, тебя научу держать шпагу как следует, чтобы, когда твой клятый язык доведет тебя до драки, ты мог бы вылететь из Агариса за убийство, а не отправиться в землю кормить червей. Поднимай клятую шпагу, Альдо. Солнце успевает подняться выше и подернуться легкой дымкой наползших из-за моря облаков. Альдо не произносит ни слова больше, только щурится недовольно и шумно выдыхает, когда звучит очередное «убит» или «ранен». Площадка становится тесной, в горячке схватки они то и дело задевают то стену, то ограду. Альдо разгоняется, и последние уколы шпаги заставляют его не затормозить, а напротив – продолжить, кинуться в ответ. В последнем этом отрывке схватки они обходятся без слов. И только когда шпага Альдо оказывается выбитой и улетает за ограду, вызвав ругань мимо проходящих горожан, они останавливаются. Альдо наклоняется, уперев руки в колени, и тяжело дышит. Робер понимает, что и его терзает жажда, а рубашка мокрая насквозь. Несколько минут висит тишина. Потом Альдо выпрямляется – и, скользнув взглядом по Роберу, вдруг закатывает глаза. – Ну и что это за лицо? – Лицо как лицо, – хмыкает Матильда и отпивает из кружки, которую держит в руках. – Я посмотрю, дорогой внук, какое у тебя будет лицо, когда полвека на этой земле проходишь. – И давно ты тут? – Да уж достаточно. Успела насладиться. Робер, дорогой, ты не довел до конца дело. Там еще остались живые места на заднице моего внука. Альдо горестно вздыхает и, изобразив вежливый поклон в адрес Матильды, разводит руками. – Ну, раз Матильда говорит, дорогой Робер, то изволь. – Шут ты, а не законный король, – говорит Робер и взмахивает шпагой. Шесть последних ударов, задолженных вместе с короткими «убит», выходят негромкими, но Альдо театрально морщится. – Надеюсь, вас обоих это порадовало в той же мере, что не порадовало меня. И надеюсь, мы наконец уделим время завтраку. И хватит смеяться! Матильда даже не думает прикрыть рот рукой – смеется открыто и подходит потрепать Альдо по щеке, прежде чем удалиться. – Робер, – негромко зовет Альдо. И вдруг коротко сжимает запястье Робера. – Твои отец и братья погибли за правое дело, Робер. Мы за них отомстим, я тебе обещаю. За каждого. Слышишь меня? Все притихает в его глазах – и возмущение, и стыд, и обида, и раздражение; остается только праведный азарт. Робер медленно выдыхает, накрывает руку Альдо своей. Колкости вертятся на языке, тесня друг дружку, но Робер не позволяет себе ни одной. – Надо шпагу твою поднять. Пока какой-то прохожий не решил, что в священном городе ему свалилось на голову хорошее оружие с благословения Создателя.