Слабое утешение

      Хантер Носеда считал себя добрым человеком. Адекватным. И видел таковым своё будущее. Ну, знаете, будущее парня, про которого коллеги и бывшие одноклассники говорят «славный малый», а соседи предлагают печенье, когда тот выходит из припаркованной идеальной машины на свою идеальную, среднестатистическую, выложенную брусчаткой дорожку, ведущую к идеальному среднестатистическому дому, где его ждёт идеальная по всем параметрам жена, собака размером с волка, и несколько детей? — Сам иди нахер, ублюдок!       Он считал себя таким до того, как поступил в старшую школу.       Как описывать себя после этого времени он, честно, не знает. Он бывает грубым, бывает откровенно токсичным и злым, холодным и чёрствым, а порой настолько неловким и слащаво-милым, что, как отзывалась сестра, «хотелось блевать и надеть на его лицо коробку или пакет, чтобы не видеть эту глупую рожу». Хотя той обычно нравится всё, что готово какать бабочками от собственной милоты. Однако проблем с описанием своих навыков в резюме никогда не наблюдалось: стрессоустойчивостью он обладал (иногда), высокой выносливостью тоже, мозги, вроде как, были вполне себе рабочие.       Вот только пункт с быстрой адаптацией к коллективу всегда был наглым и откровенным враньём, потому что Хантер понятия не имел, как правильно коммуницировать с людьми вне семейных отношений. Но Луз говорила, что все врут в резюме, поэтому из раза в раз он прибегал ко лжи.       Конкретно сейчас он мог оценить себя как ужасно злого и «красноречивого» человека, которого только что уволили с работы.       Не потому, что тот сделал что-то не так. Как раз наоборот, он трудился, не покладая рук, на этой несчастной мебельной фабрике, где ему выплачивали среднюю зарплату, которой вполне хватало для того, чтобы купить сестре и маме новую одежду, а ещё продуктов в самом дешёвом магазине на месяц вперёд. Только вот начальство почему-то посчитало, что именно сейчас наступил самый идеальный момент для того, чтобы уволить добрую половину коллектива и закупить новое оборудование, такое, для обслуживания которого не требуется куча народа. — Проваливай отсюда, Носеда! — С удовольствием! — Хантер вытер кровь, текущую из носа.       Он не планировал кричать на начальника. Как и драться. Как и быть прижатым к стене чужим коленом, упёршимся со всей силы в живот. Как и получать кулаком в щеку. Как и расквашивать чужое лицо собственными стёртыми от регулярной работы и крайне сухой кожи костяшками, налившимися красным.       Юноша вскинул руку, продемонстрировав длинный средний палец с обгрызенным ногтем (сестра и мама ругали его за эту привычку, но Хантер не мог ничего поделать с собственными нервами, против которых не помогали ни успокоительные, ни самоорганизованные сеансы терапии по советам умных дядек и тётек из Интернета), поставив тем самым точку в произошедшей потасовке, и, сплюнув на пол слюну с кровью, развернулся, быстрым шагом направившись к автомобилю. У мамы был выходной, поэтому сегодня он смог одолжить машину на весь день. Сев внутрь, он отъехал с парковки сразу же, не успев даже испугаться из-за возможности заглохнуть, и с тем исчез, надеясь более не приближаться к этому месту ни на метр.       На самом деле, в происходящем не было абсолютно ничего, что стоило бы такой бурной реакции. Просто Хантер ненавидит быть бесполезным и проблемным, и, несмотря на регулярную помощь по дому, наличие работы и замечательные оценки в университете, он всё равно никак не мог справиться с мыслями о том, что всего этого недостаточно. Ему 20 лет и он, возможно, должен был добиться большего, чем того, что имеет сейчас (во многих смыслах). Камилла регулярно убеждала его в обратном, — «Хантер, ты не должен перенапрягаться настолько, мы любим тебя без переработок и сорванного из-за них режима сна», — вот только больная и светлая только по цвету волос голова отказывалась это воспринимать адекватно и так, как оно на самом деле было, выдумывая новые причины переиначить мамины слова.       Больная в прямом смысле, как бы ни было грустно и неприятно это признавать.       Хантер всеми силами старается избегать прошлого, избегать причин своего болезненного восприятия действительности. Он избегает бездомных (поэтому каждый раз просит Луз саму положить им в чашку пару монет или банкнот). Ему тяжело смотреть на маски, особенно рогатые, поэтому он не ходит на маскарады и Хэллоуин, из-за чего Луз приносит домой вдвое больше конфет, чтобы порадовать сидящего дома брата. Он не переносит запах костра. Ему тяжело носить плащи и капюшоны. И, наконец, он не ходит в церковь. Даже не приближается к ней. Он может о ней говорить, смотреть на фотографии, но один только вид здания вживую, специфический запах и одежда священников мгновенно погружают его в истерику с головой, заливая невидимую воду в уши и лёгкие. Хотя, ему и не нужно посещение святыни, человеком он всегда (всегда?) был не особо религиозным.       Прошлое Хантера было бы ещё более болезненным, если бы он помнил о нём чуть больше, чем о нескольких расплывчатых моментах, вкрадчивом голосе, удавкой затягивающимся на шее, вскинутых к небу руках, и рогах.       Впрочем, годы, проведённые в изучении сект и полицейских архивов, заметно сгладили впечатления о травмирующих событиях или, по крайней мере, очень сильно сместили направление мыслей и загасили впечатления.       Хантер не заметил, как заехал во двор, остановил машину и, все ещё крепко вцепившись в руль, пялился на собственные колени. Он иногда выпадал из реальности, — выполнял действия на автопилоте, — и его семье это не всегда нравилось, особенно когда он находился за рулём или выполнял опасную работу. Несмотря на то, что ещё ни разу не случалось ничего настолько ужасного, чего нельзя было бы исправить, над ним тряслись и старались делать всё, чтобы поскорее из такого состояния вывести. Хантер знает, что когда он был ребёнком, во время таких «ступоров» он мог страшно запаниковать, не осознавая, где находится, и поэтому Камилла всё ещё жутко тряслась над ним.       И это одна из причин, почему он не чувствовал себя достаточно беспроблемным и не доставляющим хлопот. Он не хрустальный. Но все вокруг думают иначе.       Хантер захлопнул дверь машины. Ноги в потрёпанных кроссовках почувствовали твёрдую землю, немного потоптались на месте, действуя словно отдельно от тела, и понесли его к входной двери, пока он на ходу включал сигнализацию, щёлкнув по кнопке на брелоке. После тот полетел на тумбу, а кроссовки на этажерку. Юноша взглянул в зеркало.       Растрёпанные волосы, заметно отросшие на затылке, превратились в гнездо, и он даже немного удивился тому, что никто не приземлился ему на голову на улице. Картину с покрасневшей щекой и расплывающимся по ней синяком ярко дополняла кровь из начинающего распухать носа, запёкшаяся на отрезке между крылом носа и подбородком. Хантер потрогал её пальцем, отковыряв немного и размазав тем самым крошки по щеке, и устало вздохнул. Надо было умыться и, наверное, в целом сходить в душ, и уснуть. Крепко (в наушниках), желательно беспробудно (часов до десяти) и в полном одиночестве (он всё равно не встанет даже в том случае, если Луз будет прыгать на его кровати и бить его матрасом).       Найдя взглядом синяки под глазами, он скривил губы. Стоило восстанавливать режим сна, как ему уже миллион раз говорила мама. Скорее всего, теперь у него будет такая возможность. — Зубрила, это ты? — Голос сестры звонко отразился в ушах. — Я. — Прозвучало слишком хрипло, так что Хантер прочистил горло, кашлянув. — Чего такой голос грустный? Сосал х-…       Выражение лица выплывшей из гостиной Луз поменялось за считанные секунды. От довольной рожицы человека, готового пуститься в шуточные унижения, оно тут же преобразовалось во встревоженную гримасу, которую Носеда терпеть не мог, так что, не осознавая того, закатил глаза. — Хантер! Что случилось?! — Всё нормально. — Юноша отмахнулся, отвернув голову, не позволяя сестре вцепиться в его и без того больные щеки, чтобы осмотреть. — Приложу холодное, помажу перекисью и ещё какой-нибудь дрянью, и буду как новенький. — Я спросила у тебя не о том, что ты планируешь делать, а о том, что случилось, тупица! — Девушка нахмурилась, всё-таки схватив его за скулу, вызвав со стороны пострадавшего шипение. — Кто тебя так?..       Хантер закусил губу, тут же об этом пожалев, почувствовав жжение и металлический привкус (стоит перестать грызть кожу). Мало того, что отметелили знатно, так ещё и сам себя калечить успевает. Он вздохнул, и, собравшись с мыслями, взглянул Луз в глаза. — Меня уволили. И я подрался с начальником. — Что?! Тебя?! Да ты ведь практически живёшь на этой сраной фабрике! — Носеда вскинула брови так высоко, что, казалось, они сейчас поднимутся до самых корней волос. — Начальник может и заслужил, мне никогда этот мужик не нравился, но мог бы хотя бы себя пожалеть. Чёрт, сам будешь придумывать, как объяснять это маме.       Обычно это означало, что они всё равно будут думать над как можно менее волнующим рассказом вместе. Луз нервно провела рукой по волосам, отведя взгляд и через секунду снова вернув его к брату. Мысленно оценив ситуацию, она отправила его в гостиную, отправившись за аптечкой в ванную.       Покорно пришедший в комнату Хантер свалился на диван и подумал, что готов прямо сейчас уснуть. Даже под какое-то из глупых любимых шоу сестры, где люди садятся в огромных меха-котов и образуют такого же огромного робота, чтобы бороться с пришельцами. Ну не бред ли? Хотя, на самом деле, он наверняка смотрел подобное, когда был ребёнком, насколько ему позволял уровень адаптации к окружающему миру. Но это не значит, что можно прекратить стебать сестру по поводу аниме. Или конкретно этот «шедевр» — просто мультфильм? Нет, Хантер не готов думать об этом сейчас.       На самом деле, увлечений у Хантера — кот наплакал. Психолог, к которому его в своё время водила мама, неоднократно отмечал, что, появись у него хотя бы та же самая пресловутая гиперфиксация на динозаврах или космосе, дела бы гораздо быстрее пошли в гору, но Хантер действительно был ребёнком не только особенным, но и знатно потрёпанным и слишком травмированным для того, чтобы думать об огромных ящерах, живших слишком давно, чтобы уделять этому какое-то внимание. Вместо этого он очень много спал, пил таблетки, проходил курс реабилитации, появляясь в больнице чаще, чем дома, пялился на младшую сестру в недоумении, когда та кричала громче обычного, слушал чтение Камиллы и иногда подолгу смотрел в окно. Конечно, позже этот апатичный период прошёл, больница сменилась библиотекой, а как только у него появился свой ноутбук, а вместе с ним и просторы Интернета, то Хантер абсолютно потерялся в мире исторических форумов. Чуть позже к ним подключились статьи о литературе, и несколько лет спустя — лекции по криминалистике. Вот и все его интересы: исторические личности, творческие деятели и маньяки. Люди, люди, люди. Странно, как он с самого детства был окружён ими. Может, поэтому и сторонился их общества, предпочитая компанию самого себя и немногочисленной семьи.       Луз вернулась тогда, когда Хантер уже было решил, что просто взять и уснуть на диване — самая лучшая идея, которая когда-либо приходила ему в голову. После сильного стресса всегда клонит в сон — это он выяснил довольно рано. Она разместила на журнальном столике пластыри, баночку с перекисью, ватные диски, и какой-то крем, готовая приступить к игре в медсестру. Юноша с очередным вздохом, под сестринское, «Ты вздыхаешь как дед, тебе 20 или 200?», повернулся к ней лицом, мысленно подготавливая себя к тому, что щипать будет сильнее, чем это было с губой или скулой. Он мог бы сделать всё сам, но, зная Луз, решил не спорить и спасти своё и без того зудящее тело от лёгких шлепков. — Мне жаль, что так получилось. Ты уже говорил про сокращение, но я как-то не восприняла это всерьёз. Ты был таким хорошим сотрудником, как они вообще могли тебя уволить? — Луз аккуратно протирала его нос. — Ну, видимо, не настолько хорошим, раз я умудрился подраться с начальством. — Он уже не твоё начальство. — Девушка цокнула языком. — И не язви. — Хорошо, босс. — Ха-ха. — По слогам произнесла она, продолжая незамысловатые движения ватным диском по нижней части его лица. — Ну, зато теперь ты будешь больше отдыхать и уделять время не только своим историческим приблудам в университете. — Я, вообще-то, собираюсь искать новую работу. — А вдруг это знак свыше, что тебе стоит наконец, ну, не знаю, немного расслабиться? — Какой-то странный знак. — Это ты странный. — Ха. Ты страннее всех людей на планете, hermana, не выдумывай. Мне тебя не переплюнуть. — Я сейчас тебе эту ватку в рот засуну. — Луз угрожающе посмотрела в глаза брату, когда тот улыбнулся. Взгляд девушки тут же смягчился и она вздохнула. — Я правда хочу, чтобы ты отдохнул, Хантер. И не только я, мама тоже! Хочешь расстроить маму? — Это уже грязные приёмы, Луз. — Зато какие действенные, вон, глаза сразу забегали. — Я успеваю отдыхать. — Он потёр тыльной стороной ладони место, откуда сестра только что стёрла засохшую кровь. — И я не хочу сидеть у мамы на шее. Ты это прекрасно знаешь. — Ага, а ещё я знаю, что мир не схлопнется, если ты хотя бы недели две посидишь без работы, зарывшись с головой в лекции. Сможешь посмотреть со мной сериалы, поесть мороженое, может даже познакомишься с кем-то из моих друзей, они хорошие ребята. А то ты настолько вжился в роль затворника, что я правда переживаю за твои навыки социализации. Скажи, если с тобой заговорит красивая девушка, ты станешь Принцем Помидором? — Без комментариев.       Принц Помидор — постыдное (по мнению Хантера) прозвище, закрепившееся за ним с подросткового возраста. Однажды, когда они с Луз отправились в магазин, около полок с крупой с ним заговорила девочка, попросив достать коробку с верхней полки. В силу своей долговязости, Хантер смог выполнить просьбу, и когда девочка, сложив добычу в корзину, мило улыбнулась и спросила, как его зовут, он… Зарделся и молча ушёл к сестре, по пути напоровшись на стойку с помидорами в консервных банках, едва не уронив стенд. Луз была настолько поражена поведением брата, что смеялась всю дорогу обратно, а придя домой, рассказала Камилле и в какой-то момент начала смеяться так сильно, что начала задыхаться.       Хантер в тот момент со всей серьёзностью думал, что надо было оставить её в магазине. — Мои навыки социализации в порядке, спасибо, что побеспокоилась. И нет, не стану. Я умею разговаривать с людьми, мне уже не 14. — Вау, правда умеешь? Поэтому даже не здороваешься с курьерами вслух, а просто киваешь? — Луз. Не издевайся. — Я констатирую факты и несу правду в свет. А ты, видимо, слепой. — Девушка почти закончила с обработкой его лица, намазывая крем на щеку и нос брата. — Так что насчёт импровизированного отпуска? — Я подумаю. Чем ты меня мажешь? — Какой-то крем для заживления. Я не вчитывалась. — А вдруг это что-то другое? Вот покроется у меня сейчас лицо волдырями, что будешь делать? — Сдам в цирк уродов. — Странно, что ты сама ещё не там. — Щелбан. — Ау! Я, вообще-то, тяжело раненый боец! — Да ладно? Странно, не заметила, ты вроде всегда так выглядишь.       Хантер цокнул, Луз засмеялась, и тот немного погодя начал вторить ей смешками. Сколько бы он ни ругался в шутку с сестрой, она всё равно оставалась тем самым человеком, который понимал и знал его лучше всего. Даже сейчас, зная, что чувствует он себя довольно хреново, она шутила, зная, что это ненадолго, но отвлечёт его от тяжёлых мыслей. И предложение насчёт «отпуска», наверное, не было таким уж странным и из ряда вон выходящим… Но это всё равно следовало обсудить с Камиллой.       Юноша прижался своим обом ко лбу Луз, когда та закрыла крем и повернулась к нему лицом. — Спасибо, что помогла. Я подумаю насчёт, э… «Отпуска». — Хорошо. — Она улыбнулась, и только сейчас окинула взглядом его одежду. — Закинь джинсы в стирку. И ветровку тоже. — Наверное, следует закинуть всё. — Следует. Больше нигде синяков нет? — Есть, я думаю, но с ними справлюсь сам. — Как скажешь. — Луз отпрянула и поднялась с дивана, собирая в руки медицинские принадлежности. — Я напишу маме о том, что случилось, ты не против? — Против. — Хантер поднялся следом, стягивая с себя ветровку, чувствуя, как его ватным ногам сложно поддерживать его налившееся свинцом туловище. — Сам ей скажу, когда придёт. А то ещё начнёт волноваться попусту… Подожди, а где она вообще? Выходной ведь. — Мисс Пик попросила прийти. Помнишь её добермана? — Ещё бы. — Он прыснул. — Такая псина. — Какая? — Большая. И больная. — Вау, почти ты. — Хочешь сказать, что я больной? — Хантер усмехнулся, скрестив руки на груди. — Хочу сказать, что ты большой. И, да, конкретно сейчас очень даже больной. — Точно. А знаешь, что требуется больным? — Покой? — Именно. Почему в медицинский не поступила, Луз? Такие знания пропадают. — Он потрепал сестру по голове под неловкие возмущения с её стороны. — Я спать. — Ладно. Отдыхай, боец. Если что, я тут, внизу. Зови.       И с тем удалилась в сторону ванной. Хантер хотел было протереть лицо, но вовремя вспомнил, что оно всё в креме, поэтому лишь горестно взглянул на свои руки и направился в комнату. Кровать встретила его приятным холодком. Казалось, что он так и уснёт, распластавшись в форме морской звезды, но в мышцах нашлись какие-то остатки сил для того, чтобы перевернуться на бок, скинуть с ног носки и доползти до подушки. Взгляд из-под полуприкрытых глаз упал на ноутбук. На секунду проскользнуло желание перебороть слабость в теле и сесть за работу. Не ту работу, о которой может предполагать обычный человек: домашнее для университета, просмотр какого-то супер-нужного материала, может быть, заказы из какой-то фрилансовой области.       Работой Хантера был поиск информации про человека, который разрушил его жизнь, которая даже не успела на тот момент начаться.       Человека, который преследует его в кошмарах, голос которого удавкой сдавливает шею так, что после пробуждения кожа всё ещё горит, что в горле пересыхает, а сердце испуганной красной птицей колотится в груди, врезаясь со всей силы в рёбра до острой боли. Он боится рогов, боится собственного имени во сне, боится других, чужих, но странно знакомых имён, которые пускают корни в его голове, боится морозного воздуха и леса, обступающего со всех сторон, боится мёрзлой земли и скачущего перед глазами цветного, тошнотворно яркого, постепенно превращающегося в темноту, вертящегося мира, боится хрипоты в лёгких и топота удаляющихся ног, скрипа резины, которой обтянуты колёса.       Он не знает, воспоминание это или повторяющийся из раза в раз сон, но он чувствует всё настолько живо, будто это действительно происходит с ним каждую ночь. Кошмар становится реальностью и утягивает его в пугающую темноту, зовущую его по имени зудящим в ушах голосом собственного дяди.       Хантер знает его имя.       Он знает имя своего отца.       Имя своей матери.       И вместе с этим он не знает абсолютно ничего из того, что могло бы пролить свет на его рождение, на судьбу родителей и то, где скрывается его дядя вместе со своей сектой «Титана» сейчас.       Усталость наваливается на него тёплым и мягким одеялом, заставляя закрыть глаза и провалиться в сон.