Слабое утешение

      Когда-то Хантер пил таблетки.       Синие пилюли в полупрозрачной оранжевой баночке, стоявшей в шкафу над раковиной. Он смотрел на себя в зеркало, смотрел долго, прежде чем тело начинало двигаться само по себе, заученными движениями начиная ритуал: открыть дверцу, при этом обязательно потерев большим пальцем сбитый угол снизу, достать баночку, откупорить, положить крышку на более широкий край раковины так, чтобы она не касалась бортиков, достать две таблетки, проведя всей подушечкой пальца по краю пластика; положить таблетки в рот, проглотить. Закрыть банку, хлопнув ладонью по крышке сверху так, чтобы та коснулась определённого участка ладони, поставить обратно на полку, закрыть дверцу и не смотреть в зеркало. Уходил из ванной он сразу же, не думая о том, зачем он пьёт эти лекарства и по какой причине, держа голову пустой и не позволяя мыслям роиться там, подобно муравьям. Он заставлял себя думать, что это обычные витамины: жутко горькие, интересного цвета и с множеством непонятных слов на упаковке, в которые мама сказала не вчитываться.       Мистер Висперс встречал его на пороге кабинета каждые среду и субботу. Иногда они с мамой приходили чаще, но Хантер не помнит эти дни: они замыленные, укутанные в плотную плёнку тумана, и даже ощущения, которые были в те моменты, ускользают от его сознания, оставляя только сам факт того, что он приходил, что его ноги были там, касались пола, скребли его носком или пяткой, что руки ковыряли стул, так и норовясь посадить занозу под ноготь.       Его спрашивали о таблетках. Сколько он их пьёт, как он это делает, следит ли за своим состоянием после них, говорит ли маме, если ему становится плохо. Это были не единственные его медикаменты, на самом деле у него была своя небольшая коробка со склянками и блистерами, но шприцы мама хранила у себя, потому что Хантера они пугали. Какое-то время его пугали даже ложки, особенно если в них было молоко или другая белая субстанция, и ещё хуже — если в них была мука. Из-за этого он ел в своей комнате, преимущественно вилками, а мама отсыпала муку в мерный стакан.       Хантер в подробностях описывал мистеру Висперсу свой ритуал: один и тот же, раз за разом. Зеркало, шкаф, банка, раковина, шкаф. Тот кивал, благодарил его за рассказ, и они начинали «игры».       Игры были одной из немногих вещей, которые не пугали, но, вместо этого, смущали. Хантер всегда понимал, что от него требуется, безукоризненно следовал инструкции, если она была. Но как только его просили проявить «креативность», например, раскрасить животное не в его природный, натуральный цвет, а в какой-то другой, в какой он сам хочет — мальчик терялся. Подолгу рассматривал карандаши, поджимал губы, хмурился, трогал подушечками пальцев ладони, скрёб ногтями ткань брюк, и, в конечном итоге, раскрашивал тем цветом, который был наиболее близок к естественному. Когда его спрашивали, почему он выбрал этот цвет, он отвечал:       «Чтобы меня не так сильно ругали за то, что он не тот, какой должен быть. Можно я раскрашу нужным карандашом? Я не знаю, есть ли коричневые львы.»       Иногда Хантер пересказывал мистеру Висперсу свои сны. Плохие, хорошие, смутные или невероятно чёткие — все они в конечном итоге оказывались частью кабинета и блокнота в чужих смуглых руках.       Он рассказывал о рогах и высоких деревьях. О болотах, зовущих его вглубь, о танцующих у костра людях. Они пели песни и махали руками, трогали его, заплетали его волосы, клали в его руки большие и холодные камни, кричали что-то так громко, что у него звенело в ушах и он просыпался с больной головой. Говорил, что как будто уже видел этот сон, видел этих людей, но не мог понять, где конкретно.       «Я бы не пошёл в лес, понимаете, мистер Висперс? Он меня пугает. А ещё это небезопасно — жечь костры в лесу…»       Позже он подслушивал разговоры, стоя за дверью. Мама говорила, что так делать нехорошо, но он сидел так близко к двери, что не мог не слышать обрывки фраз. Он не всегда понимал значение слов, но зато точно знал, что речь о нём. Что им ещё обсуждать, как не его и его синие таблетки в оранжевой баночке в шкафчике над раковиной?       «Предлагаю продлить курс лечения…»       Хантер слышал, что курс бывает у корабля. Но у лечения? Как странно.       «Я обеспокоен его снами. Скажите, он всё ещё принимает снотворные? Мгм… Он всё ещё не нашёл себе увлечение? Что-то, что может занять его, стимулировать деятельность? Может, Ваша дочь поможет ему? Вы говорили, что она очень активная и общительная девочка».       Как малышка Луз может ему помочь? Она носится по дому, как будто её кто-то ужалил, много кричит и раскидывает игрушки. Единственные моменты, когда она спокойна, это те, когда она читает свою книжку, но мама запретила Хантеру читать её — сказала, что она для малышей, а он уже «совсем взрослый мальчик». Хантеру было обидно, но совсем немного, ведь, в конце концов, ему разрешали читать энциклопедии про динозавров, а ещё про лесных зверей.       «Он рассказывал Вам что-то ещё про лес?»       Хантер знал, что ему не нравится лес. Он большой, страшный, тёмный, и даже картинки в книжках навевали тревогу, заставляя нервно тарабанить пальцами по любой находящейся близко поверхности. Лес будто пытался достать что-то из его головы, что-то ещё более страшное и большое, и Хантер, честно, этого не хотел. Что-то внутри подсказывало, что после этого станет только хуже.       Разговоры длились минуты, а могли длиться часы, и во втором случае рядом с Хантером садилась высокая седая женщина с золотым зубом и предлагала горячий шоколад. Он никогда не отказывался, и она приносила большую кружку с жирафом.       Женщина перестала подсаживаться к нему через какое-то время, Хантер в целом перестал видеть её. Поначалу было немного тоскливо и одиноко, но чувство пропадало, стоило ему уехать домой вместе с мамой.       После и он сам перестал появляться у Кабинета.       Его сны становились всё более размытыми, он не помнил большей части событий, когда просыпался, и никакая картинка не стояла у него перед глазами весь последующий день. Он стал реже видеть лес — кроны высоких деревьев пропали, растворились в глубоком тёмно-синем, благородно уступив своё место невнятной дымке чего-то бледно-зелёного. Конечно, остались рога. Кривые, отливающие зелёным в неестественном свете нереальных звёзд, но, в общем и целом —       Жить стало легче.       Солнце обдало его опухшее от сна лицо жаром в 9:14, если верить смартфону. Хантер моргнул, почувствовал сухость и скопившуюся в уголках глаз гадость, названия которой так и не понял (но Луз называла это «ты обосрался глазами, братан»). Поднял тяжёлые руки, потёр лицо, выскреб всё, что мешало нормально видеть, почувствовал, как жутко жарко под одеялом. Скинул его на пол.       Лестница плыла перед глазами, как и кран с водой, и даже стакан в руке — как вообще добрался до кухни? Смочил горло, умылся прямо в раковине, в самой драматичной позе застыл над ней, приходя в себя и фокусируя взгляд на капельках воды на металле. Вместо воспоминаний о прошедшем дне в голове роились мысли об университете — надо прийти, отчитаться перед куратором за пропуски, взять дополнительные задания, убедиться, что научрук про него не забыл, предоставить доказательства того, что работал над курсовой. Работа. Надо найти работу. Хантер протяжно застонал, обхватив мокрую голову руками. — Доброе утро, бро.       Хантер вскинул голову — Луз сидела за столом со стаканом лимонада, одетая в свою глупую пижаму с мартышками. С гнездом на голове (видимо, семейное), зато явно проснувшаяся раньше него, уже достаточно бодрая и не опухшая. — …Доброе. — Ко мне сейчас подружка придёт. — Обалдеть. — Ещё раз прошёлся мокрой рукой по лицу. — А раньше сказать? Я выгляжу как труп. — Когда «раньше»? Надо было нашептать тебе во сне? — …Ну да, резонно. — Выспался хоть? — Отпила из стакана остатки, с грохотом поставила на стол. — По ощущениям — нет. — По виду тоже.       Хантер усмехнулся. Какими бы странными ни были их отношения, Луз, казалось, была единственным человеком на всём белом свете, кто обходился с ним достаточно честно в любой ситуации. Написал в докладе бред? Луз первая об этом скажет. Выглядит дерьмово? Луз подведёт к зеркалу и сама поправит его волосы и одежду, показывая, «как надо». Проделал невероятную работу? Луз похвалит, расскажет маме и они закажут пиццу. Лучшее, что могло случиться с Хантером — это его семья. — Так… Что за подруга? — Уиллоу. Ну, та, которая цветочки выращивает. — А. — Ага.       Про Уиллоу он наслышан — первая знакомая Луз в университете, спортсменка, ботанка, амбассадорка зелёного цвета. Внушительный набор. Вживую он её никогда не видел, только на фотографиях, которыми увешана комната сестры, но, казалось, она была хорошенькой. И, видимо, невероятно умной, раз, по словам Луз, была лучшей на своём потоке. Интересная девочка, одним словом. — Тогда я сейчас возьму что-нибудь себе и пойду собираться, пока она не пришла. — Хантер приоткрыл дверцу холодильника, намереваясь нагло захватить остатки тако. — Поздно. Она уже здесь.       Луз непринуждённо поднялась, поставила стакан в раковину, сполоснула. Только сейчас Хантер заметил второй, наполовину полный стакан, чужой рюкзак на стуле. Он тупо уставился на сестру. — Что? — Здесь она, говорю. В туалете. — Ты же сказала, что она только должна прийти! — Дверца холодильника злобно захлопнулась. — Ну да, но я же не уточнила, откуда! — Кажется, ей очень весело от собственной выходки. — Луз! — Хантер! — О, так ты Хантер.       В проёме появилось маленькое нечто. Ниже его почти на голову, с короткой стрижкой, в спортивном костюме, вытирающая влажные руки. Стёкла очков блеснули в свете солнечных лучей из окна, уверенная улыбка на подкрашенных губах округлила румяные щёки, серёжки в виде веточек сирени в ушах слегка колыхнулись. — Я Уиллоу. Приятно познакомиться! Наконец-то я увидела тебя вживую.       Хантер почти готов получить звание Принца Помидора во второй раз.