Пташка

      У них было бесчисленное количество имён – Охота Вотана, Псы Аннона, Каинова охота, Асгардрейя и множество других, но в холодных топких местах Турана, где даже весной в стёкла стучались морозы и пронизывающие ветра, они носили имя, внушающее страх вот уже множество столетий. Хриплый лай Дикой Охоты, лязг замёрзших и острых мечей был слышен за несколько километров, но никому не удавалось спастись от надвигающегося адского холода. Кавалькада неслась по небу, пробираясь в обветшалые дома бедняков, замки баронов и королей, ибо никому не было пощады перед обледенелыми выкованными в Подземном царстве доспехами.       — Тора, их родители и так жалуются, что они плохо спят, а вы ещё и жуткие сказки свои рассказываете. А ты, Никлас, уже неделю мне спать не даёшь! — возмущённо произнесла Нино. — Так, детишки, весёлые истории от тётушки Торы закончились, время поиграть самостоятельно.       Впечатлённые дети, стоило им только выйти на середину двора, выстроились в рыцарскую процессию. Во главе встал самый высокий мальчишка, одетый в рваные штаны, подвязанные видавшим виды жгутом, и в синюю рубаху из грубого хлопка. На голову он нахлобучил соломенный шлем, сделанный ребятами постарше. Нино замерла, удивившись, как точно мальчишка походил на Владыку Охоты. Стоило порыву прохладного майского ветра поднять его «форму», как она разошлась лохмотьями, и, казалось, вот-вот поднимется собачий вой.       — Твоему сыну снятся кошмары? — раздался голос старой Торы позади.       — Всем им снятся кошмары. Дети вечно то тут, то там ерунду какую подхватят, а потом не спят и родителей мучают! Вот такую ерунду, какую вы им говорите! — Нино повернулась к ней и осуждающе выставила указательный палец.       Опустившиеся дряблые щёки вздрогнули, и Нино показалось, что старуха улыбнулась. На её посеревшем от старости лице запечатлелась мудрость, с которой Тора, будто жившая лет сто (ибо все в Клёсе её знали с младенчества), ни с кем не делилась, потому что была всеми гонима. Её любили дети, не знавшие, чем себя занять. Они приходили на площадь, где Тора продавала разные снадобья от болезней, или прибегали к её дому, стоявшему посреди болота. Впрочем, никто, кроме детей, к её дому и не подходил. Говорили, он окружён болотными тварями, не трогавшими детишек только по приказу старухи.       — Разве ты, Нино, не помнишь, как над твоим домом пролетала Охота? — она поднялась, и привязанные к её широкому поясу склянки зазвенели.       — Мне было лет пять-то, пойди, упомни чего! Выдумки всякие мне рассказываете, думая, что я поверю, раз малюткой была, — усмехнулась Нино в ответ, а сама нервно сглотнула от зоркого взгляда старухи.       — Пролетала-пролетала. На крыше у тебя, небось, до сих пор лёд не сошёл возле трубы. Мать твоя ещё всё пыталась его cбить, — она склонила голову. — Да ты и сама всё знаешь, только глупой притворяешься. Но, Нино, врать людям – одно, а Охоту ты никогда не обманешь.       Её звонкий старушечий голос сошёл до хриплого и пронзительного. Нино ощутила, как лёгкие цепко схватывает ползучий, липкий страх. Она спрятала дрожащие пальцы, крепче вцепившись в корзину с постиранным бельём. Переулок, в котором находилась лавка Торы, казалось, сузился, превращаясь в душный коридор с запахом рыбы и испражнений.       — Сын твой хороший предводитель.       Тора перевела взгляд на игравших детей. Высокий Никлас, обращаясь к прохожим, одному за другим предсказывал погибель. Его бравые воины вышагивали позади, хватая с раскинувшихся под блёклым солнцем прилавков сушёные маленькие окуньки или съёжившиеся яблоки. Нино вскричала: «Никлас, домой! Живо!» Мальчишка остановился, удивлённо смотря на покрасневшую мать. Он снял шлем, наскоро попрощался с ребятами и ринулся к ней. Нино схватила холодную ладонь сына и, взглянув на Тору, пустилась прочь.