Клятва

      Барбара — девочка добрая, светлая, чистая.       Сестра милосердия, божья птичка, сердечко теплое. Единственная звездочка города Ветров, его душа почти что.       Она и в прошлой жизни такой была, только, знаете?... Двадцать первый век и все дела. Как-то черствеет от того сердце детское, и мысли грубеют. Отстраненнее становишься, что-ли? Невосприимчивее.       Она носила белый халат в рваном рюкзаке и стеклянные конфетки в карманах. Для детей, конечно — лучший товарищ практики в отделе педиатрии. У неё на лице дежурная улыбка блекла, а под ней недосып и желание изменить хоть что-то, хоть кого-то спасти. А вместе с ними и крестик нательный. Просто так, по-привычке. На всякий случай.       Она верила в другого бога. Не тому, что молятся в дышащих ладаном храмах. А тому, в кого начинаешь верить лишь будучи запертым в зелëночных стенах холодной больницы. Того, что живет в операционной, что отражается в скальпеле и красит воду в красный. И клятву ему давала. Гиппократом его зовут.       Да сама же ту клятву и не сдержала.       Каков тот доктор, что не смог спасти себя?       Барбара добрая девочка. Барбара знает много — даже больше, чем хотелось бы для безопасной жизни.       Двадцать первый век въелся под молочную кожу и живет в голове килотоннами информации. Против воли, по-привычке — как тот самый крестик. Бог еë, клятву которому давала, говорит: не навреди. Барбара слышит: выживи и защити.       Она закрывает уши ладонями, качает головой. Сестры смотрят на неё недоуменно из раза в раз, шептаясь все откровеннее.       У Барбары прошлой под пальцами нежными вода струилась, ручьем по воздуху вытанцовывая причудливые узоры. Людям на радость, ей в развлечение.       Эту Барбару кристально-чистая вода — словно видя суть лже-хозяйки насквозь — слушать отказывается.       Зато бегущая по венам кровь — вполне.       Когда она пробовала это сделать в первый раз, и не думала, что получится, на самом то деле. Но, как сказал бы болезненно памятный заведующий отделением: «работаем с тем, что имеем».       Барбара, сцепившая с платья ненужные ремешки да цацки, собравшая волосы в строгий хвост, проводит над пациентом ладони.       У того — закрытый перелом бедренной кости, с дроблением и смещением осколков. Каша из мяса, крови и остеоцитозных частичек.       У малой подкожной вены вырван добрый магистральный кусок сосуда, у большой ситуация не шибко лучше, сотня зацепок за артерии — удача, что ничего не порвало. Хотя тут и так, вскроешь — фонтан польётся.       Барбара дёргает пальцами, уверенно, незаметно — и кровь в теле парнишки замедляет бег, тормозит, как вереница машин на городском шоссе. Сердце бьётся едва-едва, того, гляди, встанет вовсе.       И лимфа, и кровь повинуются чужой воле, поток растекаются между тканей слоем тонким-тонким, собирают костяные кусочки и аккуратно возвращают назад, в положенное место. Человек всё равно что конструктор, если приглядеться. Или хрустальная ваза.       Всё, что можно восстановить и склеить, возвращается на место вместе с током красной жидкости. Всё, что восстановлению не подлежит, кровь по указке несёт к печени, к почкам, к кишечнику. Парнишка жить будет, может, даже прыгать.       Все недостающие пробелы на следующем обороте циркуляции заполняются стволовыми клетками и насыщаются кислородом. Сердце постепенно восстанавливает привычный ритм.       Барбара щёлкает пальцами — было не так уж сложно. По крайне мере, никто не умер.       С сухих губ срывается измученный вздох в перемешку со смешком.       Едва ли она первая, кто додумался использовать глаз Бога так. Но, вероятно, единственная настолько самонадеянно-глупа, что решила это делать не во вред, а во благо.       Усталый взгляд с мешками под глазами, грозящимися в скором времени стать черными, упëрся в потолок. В голове пусто, лишь что-то гудит звонко. Обоняние щекочет запах резких антисептиков, крови и чего-то глубокого, оседающего в лёгких.       Барбара усмехается как-то уныло. К черту все.       Может, в Фатуи податься...?