Темней всего перед рассветом

Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два, три… Надоедливый ритм этого вальса отпечатался на подкорке головного мозга Драко, а конвульсивные движения своих однокурсников он никак не мог назвать полноценным танцем. Вот Поттер со своей пассией попытался сделать правильный разворот, да только лишь запутался в ногах и наступил Уизлетте на носки ее симпатичных туфель. Полоумная Лавгуд, что пришла в нелепом платье, стояла на месте и с нескрываемым любопытством смотрела на то, как Забини и Паркинсон подливают что-то в пунш, злобно хихикая. Драко хотел бы присоединиться к ним. Почувствовать заключительное мгновение свободы, прежде чем его навсегда привяжут на цепь, как пса, что должен находиться в своей будке, которую для него выделил добродушный хозяин. Малфой сглотнул, отпивая тыквенного сока и отводя глаза от бывших друзей в сторону. Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два, три… Его путешествующий взгляд наткнулся на безрадостную Асторию, что с нескрываемой грустью смотрела на свою счастливую сестру в руках какого-то когтевранца. На губах Малфоя прорезалась безжалостная ухмылка, когда он увидел, насколько безутешна младшая Гринграсс. «Ничего страшного, Астория, зато своим стукачеством ты добилась многого, а особенно — моего презрения». Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два, три… Драко устало выдохнул, сделал несколько шагов назад и прислонился к искусно украшенной колонне. Его глаза продолжали бездумно сканировать помещение, ожидая кого-то более важного, нежели все собравшиеся здесь. Малфой глубоко вдохнул и выдохнул сквозь зубы, пока его мысли находились где-то в другом месте, в другом временном промежутке. — Да брось, Грейнджер, тебе все равно никто не поверит, если решишься рассказать. Тихий и насмешливый голос Драко нагнал злую, быстро передвигающуюся Гермиону в тот самый момент, когда девушка заходила за угол очередного поворота, пытаясь сбежать от компании слизеринца, что не понравилось уже самому Малфою. Их отношения, к удивлению, стали теплее после того, как война закончилась и Грейнджер с Поттером вступились за мать Драко на суде. Он не ожидал такой щедрой подачки в свою сторону, но удивительная гриффиндорская, сующая свой нос везде, куда не просят, принцесса просто не могла пройти и мимо него. И только из-за нее он находился в этом чертовом коридоре этого чертова замка и глупой девчонкой, перед которой он даже не извинился, хотя глубоко в душе понимал, что это нужно было сделать. Вместо «прости» Грейнджер постоянно выслушивала от Малфоя, что у нее слишком ужасный кот; что по утрам она собирается на учебу слишком громко и будит самого Драко; что ее книг слишком много в их общей башне и что ее ее полоумные друзья, от которых у него болит голова, захаживают к ней слишком часто. Между ними всегда все было слишком, но порой Драко чувствовал, что все равно этого было недостаточно. Именно из-за этого странного чувства он снова довел Грейнджер до трясучки — и теперь она быстрым шагом направлялась к нему. Такая воинственная в своей злобе, такая неземная в темноте помещения и в слабом свете факелов. И лишь на секунду Драко стало неприятно и жутко от пробежавшей мысли: такая не его… — Мерлин, как я уже от тебя устала! — Гермиона оказалась возле Малфоя слишком быстро, и ее ладошки с силой толкнули его в грудь, заставляя сдвинуться с места. — Я что, похожа на человека, который будет терпеть каждую твою выходку?! Объясни мне, сколько можно угрожать физической расправой Живоглоту! Он кот и имеет полное право ходить там, где ему вздумается! И мне абсолютно плевать, если он прошелся по твоему лицу! От ее грозного вида уголки губ Драко поползли вверх, а руки против воли сомкнулись на тонких запястьях, сжимая их, притягивая ближе. Он внимательно всматривался в глаза Грейнджер, замечая, как сильно она выросла. Не телом. Душой. В ее карих омутах Малфой видел собственное отражение, и на несколько секунд ему показалось, что он рассмотрел что-то большее нежели привычную пустоту, которую замечал у многих. Во взгляде Гермионы словно не было отпечатка той войны, что принесла столько боли и страдания во многие семьи. Словно на долю мгновения он смог заметить уязвимость от их положения и ее смущение. Пока она не прочистила горло и не сделала шаг назад, призывая парня отпустить ее. — Пойдем, Малфой, нам нужно закончить это дежурство через десять минут. Он ничего не сказал, лишь с любопытством проследовал за ней. Драко хотел разгадать, что же такое он увидел во взгляде Грейнджер. Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два, три… Этот надоедливый ритм все никак не хотел заканчиваться и слишком сильно давил на нервы и голову. Тыквенный сок тоже не помогал, и парень впервые пожалел, что не захватил с собой чего-нибудь покрепче, ведь наблюдать за всеми этими пижонскими лицами трезвым было то еще испытание. Поднеся кубок ко рту, Малфой сделал маленький глоток, а его глаза принялись заново обводить помещение безразличным взглядом. Этот вечер Драко порядком надоел, потому что нужного именно ему человека все не было, и на секунду Малфою показалось, что она не придет. И по какому-нибудь глупому закону тысячи романов, которые он изредка читал, сейчас должна была появиться Грейнджер в нарядном платье, а за ее спиной — тысяча поклонников-идиотов. Но реальность полна разочарований — он знал это не понаслышке. Она не вошла в дверь Большого зала через секунду. Как не появилась и спустя тридцать мучительных для Малфоя минут. Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два, три… Такие странно живые глаза, полные болезненной скорби и смертоносной ярости, пронзительно смотрели на него, будто выискивая слабые стороны и так уничтоженной в огне самобичевания души. «Не нужно, Грейнджер, я и сам прекрасно справляюсь с этим». — Это твоя вина, Малфой, только твоя! — По ее щекам текли слезы, а руки дрожали точно не от холода, и что-то внутри у Драко неприятно сжалось от ее загнанного вида. Спорить не хотелось, как и искать причины для оправдания. Если ей будет легче винить его во всех смертях, то так тому и быть. Драко не против, Драко привык в последнее время быть тем, кого все тыкают носом во всевозможные грехи. Но душа отчего-то разрывалась на части при виде Гермионы. Такой хрупкой, такой болезненно-бледной. Малфой искренне хотел отмотать время назад и изменить хоть что-то из того, что натворил, но время — штука коварная, его никогда не отмотать назад. Пристально всматриваясь в карие омуты напротив, Драко отвел взгляд, потому что видел — от нее не осталось ничего, кроме больших прекрасных глаз, на которые невозможно было смотреть без боли, ведь, будь они меньше, в них, пожалуй, не могло уместиться столько печали. Его руки были быстрее, чем разум — и когда они прижимали к груди Гермиону Грейнджер, то Малфой чувствовал, как что-то темное отступает к задворкам души, оставляя привычную пустоту вперемешку с легким запахом ее волос. Пальцы плавно скользили по спине девушки в успокаивающем жесте, и Драко готов был ко всему, но только не к тому, что она будет плакать в его объятиях. Громко. Истошно. Навзрыд. Драко молчал, стоически выдерживал эту пытку женскими слезами и давал Гермионе время для облегчения собственной боли. Был ли это акт милосердия по отношению к ней? Возможно. Считал ли он свой поступок началом долгого пути к искуплению и равновесию в их отношениях? Да. Секунды превращались в минуты, минуты перетекали в тихие всхлипы, и Драко даже не заметил, как быстро пронеслось время, когда Гермиона отодвинулась от него, рукавом рубашки вытирая соленые слезы со щек. Сейчас она казалась наивным ребенком, если не поднимать взгляд выше и не смотреть ей в глаза. Там не было той маленькой девочки, что он видел перед собой; там была лишь холодная девушка, что пережила ужасы войны. — Пойдем в башню, Грейнджер, наш обход закончился двадцать минут назад. Они скрылись в темноте коридора, так и не осознав — с этого мгновения ничего не будет как раньше. Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два, три… Драко казалось, что этот убогий ритм вальса уже никогда не покинет его голову, а, как назло, отпечатается где-то в самых потайных уголках разума и в моменты особенной слабости эта мелодия вылезет наружу и будет с новой силой разрушать его хрупкое сердце. Он миллион раз пожалел, что не взял с собой флягу с алкоголем, а решил весь вечер пробыть с трезвыми мыслями. Сделав еще один глоток, Малфой перевел взгляд на окно — ночь вступала в свои законные владения, вытесняя любой намек на что-то светлое. Ему отчаянно хотелось покинуть это место и этих людей, залечь на дно в своей комнате или уйти в Астрономическую башню. Дать свободу разрывающему сердце крику, чтобы его услышало каждое живое и неживое существо. Лишь бы не испытывать эту душераздирающую боль от одной мысли — это их последняя встреча перед тем, как он вернется домой и женится на Астории Гринграсс. Шекспир писал, что нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте? Драко Малфой был готов дать голову на отсечение, что нашел историю горестнее. И, к его великому сожалению, произошла она именно с ним. Иногда, сидя темными вечерами перед камином, он думал о том, что, наверное, смерть от яда или рук любимого человека была бы более гуманной, нежели та жизнь, что ему уготовили родители. Что было бы проще, если бы его сердце ничего не чувствовало и в одно мгновение просто перестало биться, нежели приходилось ощущать, как оно разрывается от боли, когда он смотрел на безутешную Грейнджер, которая лежала на его коленях, роняя горячие слезы на бледные щеки. Он мечтал, чтобы его мозг прекратил анализировать, запоминать ее черты лица в моменты редких поцелуев, когда их никто не видел. Потому что понимал — в холодном мэноре, пропитанном болью сотен растерзанных и до смерти замученных душ, именно его будет самым главным трофеем — и не только потому, что он полноправный хозяин имения Малфоев, а потому, что живой и дышащий. Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два, три… Его пальцы нежно гладили обнаженное плечо Гермионы, пока она с интересом вчитывалась в подаренную им книгу. Драко наблюдал за тем, как веснушчатый нос морщится от его щекотки, но он бы солгал, если бы сказал, что делал это ненамеренно. У них было не так много времени, чтобы провести его вдвоем, а эта ненормальная девчонка тратила его на чтение фолианта, который останется у нее до конца ее дней. В отличие от самого Малфоя. Его рука от плеча плавно перешла к спутанным волосам, а взгляд слегка затуманился от долгого смотрения в одну точку. Она была его личным ураганом. Варваром, что пришла в храм и разворовала все самое ценное, оставив после себя лишь пустоту. Она была предвестником его личного апокалипсиса, пожаром в деревушке, полной счастья и безмятежности. Но также она была для него всем, чего он искренне хотел. После того патрулирования прошли недели, а его интерес к ней ни на каплю не угас. Он рос в геометрической прогрессии, что порой пугало Малфоя, однако слизеринец никак не подавлял его. И парень даже не заметил, как в один прекрасный вечер все вышло из-под контроля, когда Гермиона Грейнджер ворвалась в его комнату, сметая все на своем пути, и ее чертовы губы оказались на его рте, забирая последние остатки разума. Всю власть над собой Драко передал в женские руки, что с нежностью гладили его по волосам и принимали таким, каким он был. В смертоносных объятиях Гермионы он чувствовал себя так, словно находился в сумеречной зоне, откуда никогда не было выхода. Это была странная любовь, но Малфой понимал — она появилась не просто так. Он годами наблюдал за Гермионой, как за невиданным зверьком, что находился в недосягаемом месте. А как только его руки добрались до нее — отпускать не захотелось. Она не походила на других девушек, с которыми Драко был знаком. Она была сломанной — точно так же, как и он сам. Она была так прекрасна в своем горе и печали, что он чувствовал, как от ее эмоций разрывало и его. Она ломала его, но он чувствовал, что и она не становилась целостнее с ним. — Мы ничего не сможем сделать? — Драко вынырнул из своих мыслей и встретился взглядом с карими глазами напротив. Малфою искренне хотелось солгать ей, пообещать, что он сможет что-нибудь изменить, но, смотря в ее невинное осунувшееся лицо, понял — она не примет ничего, кроме голой правды. — Ты лучше меня знаешь, что для нашей семьи значат обычаи. — Его ладонь нежно прошлась по ее макушке, приглаживая растрепанные пряди. — Я бы не сделал этого, но они моя семья, Грейнджер, и я не могу пойти против них. Даже ради тебя. Малфой ощутил, как по ее телу прошлись мурашки, и ему оставалось гадать, на что именно отреагировало ее тело. Эта тема была болезненной для них, ведь Драко не мог просто взять и бросить свою семью в самый сложный период их и без того непростой жизни. Ему предстояло связать себя узами брака с Асторией Гринграсс, чтобы род Малфоев продолжал быть одним из величайших в магической Британии. И будь весь этот мир проклят, если он когда-нибудь скажет, что не жалеет о том, какую фамилию носил. В далеком детстве она давала ему статус, а сейчас не несла за собой ничего, кроме отчаянных криков нескончаемой боли. Он не хотел жениться на младшей из сестер Гринграсс; он вообще не горел желанием связывать себя такими обязательствами, что свалились на его голову. Но это было необходимо. Своеобразный долг перед семьей, который Драко был обязан выполнить. А хотел он этого или нет — его никто не спрашивал. Ведь слова родителей — нерушимый закон. Особенно когда на тебя давит камнем чувство вины за то, что не успел сделать, что было нужно, но сделал то, чего делать было нельзя. — Мы могли бы сбежать сразу после выпуска. — Гермиона закрыла книгу и повернулась лицом к Драко, доставая самое запрещенное оружие — свое голое тело. — Только представь, ты и я, где-нибудь на краю мира, вдвоем, где никогда не было войны и мрака, боли и страдания. Драко, ты же знаешь — мы заслужили это. Ее любовь была как дикое животное. Грейнджер вдыхала его запах, рыскала по всем углам одинокой души, а во время поцелуев при свечах выходила на охоту, прорывая ходы между ребрами к груди. И порой Малфою казалось, что в темноте он видел, как ногти Грейнджер отливают кровавым, потому что ощущал, как его сердце бьется в ее руках. За все то время, что они провели вместе, Драко Малфой пришел к неутешительному выводу. Любовь может окутать тебя нежностью, как первый снег в ноябрьское утро. Сначала тебе жарко от теплого свитера и пальто. Потом становится холодно. А в самом конце — больно, потому что осознание того, что ты не ждал этой зимы, бьет тебя сильнее, чем кувалда по голове. — Ты прекрасно знаешь мой ответ, Гермиона. — Драко тяжело выдохнул спертый воздух. — Он точно такой же, каким был и вчера, и позавчера, как и неделю назад, как и месяц. Мы обречены, любовь моя, и пора смириться с этим. Давай наслаждаться тем, что у нас осталось. Но Гермиона не смирилась. Она не дала ему тех заветных дней, а лишь молча покинула его, оставив в сердце огромную дыру, которая кровоточила каждый день. Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два, три… Она была так же прекрасна, как и в ту секунду, когда ушла. Кудрявые каштановые пряди, прямая спина, тронутая легким загаром кожа, нежные черты лица. Но эти глаза. Черт, наверное, они были личным адом и проклятьем Малфоя, потому что взгляд потухших карих омутов каждый день приходил к нему в сон, создавая из пустоты ночные кошмары. Но даже тогда Драко не спешил открывать глаза и просыпаться, потому что это были единственные секунды, чтобы посмотреть на нее не на расстоянии. И теперь, когда его недосягаемая мечта находилась в нескольких метрах от него, Малфой не пытался скрыть своего пытливого взгляда. Он намеренно не сводил с нее глаз, умоляя Мерлина о каком-то чуде.   Но чудес в этом мире не бывает. Весь вечер был дешевым фарсом, и Драко казалось, что за него кто-то заплатил баснословные деньги, иначе почему это происходило с ними? Он совершил чудовищную ошибку, когда посчитал, что отпустить ее будет легко. Драко не успел среагировать вовремя, и, оставшись один на один с собой, он каждый день чувствовал, как внутренние бесы сжирают его. Гермиона была так близко и в то же время так далеко. Ее голос отпечатался на подкорке его мозга, и, даже если Малфой не был с ней, она всегда была с ним. Он проваливался в морскую бездну, из которой так не хотел выбираться. Эта вода окутывала его со всех сторон, а солнечный свет не проникал сквозь тонну воды. Так было легче. Так было проще. Контроль над собой был давно утерян, и Драко искренне считал, что находится на тонкой грани сумасшествия, потому что ощущал, как теряет себя, с каждым днем все больше и больше. А она все улыбалась. Он не заметил, как ноги пошли в ее сторону, как окружившие ее гриффиндорцы резко напряглись, стоило им увидеть его решительный взгляд. Но Драко не смотрел на них, ведь всем его вниманием овладела одна лишь Гермиона Грейнджер. Несносная девчонка. Глупая заучка. Раздражительная особа. Омерзительно прекрасная девушка. Сотни эпитетов вертелись на языке, когда он подошел к ней на расстояние вытянутой руки, но ни один не сорвался с губ. Драко тяжело дышал, втягивая аромат ее духов и шампуня, пока в голове звучали неозвученные вопросы. «Как ты живешь?» «Как ты можешь спокойно спать, зная, что забрала у меня сон?» «Зачем ты ушла?» «Скучала ли ты по мне?» «Потому что я по тебе — да…» Но вместо этого с языка слетел такой банальный, идиотский и глупый вопрос. И Драко не мог осознать — это был порыв сердца, что она разбила, или души, что сгорела в пламени вины? — Ты потанцуешь со мной, Грейнджер? В его голосе сквозило отчаяние и страх. Он звучал жалко даже по своим меркам и убедился в этом, когда свора мерзких гриффиндорцев громко хмыкнула, показывая свое превосходство и словно говоря: «Посмотри, Малфой, мы можем стоять рядом с ней и касаться ее тогда, когда захотим». Наверное, терпеть все это в свой адрес было нельзя — как и допускать такое отношение к себе в принципе. Но когда рядом стояла Грейнджер, мозг отключался, и Драко чувствовал, что становится ее личной собачкой на поводке. А она, как самая жестокая хозяйка, постоянно укорачивала его, перекрывала кислород, который был так необходим. Он ощущал себя тряпкой, когда дело касалось ее. Но он был благодарен Мерлину, что хоть какие-то чувства у него все же остались. — Пожалуйста, Гермиона. Она была первой, кто ушел, а Драко был самым последним, кто осознал это. Ее рука неуверенно потянулась к его раскрытой ладони, и Малфою показалось, что все это сон. Что не ее тело ощущалось так нереально в его пальцах, что не ее шелк так нежно скользил по его коже, что не ее тонкий аромат проникал в легкие, оставляя за собой потоки обжигающей боли. Он считал, что Гермиона Грейнджер не могла танцевать с ним после всего произошедшего. Soundtrack: Anohni — In My Dreams Но она была здесь. Ее лицо прислонилось к его груди, и Драко ощущал влагу там, где находилась ее голова, и это разрывало его изнутри. Он готов был поклясться, что она ненавидела его, презирала и желала смерти за разбитое сердце. Малфой был готов ко всему, кроме ее слез, пролитых из-за него. Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два, три… Этот проклятый ритм вальса точно будет сниться ему в кошмарах. Или же теперь в персональном аду своего подсознания он будет вынужден наблюдать за тем, как Гермиона Грейнджер плачет в его объятиях и скорбит именно о нем. Насколько жизнь порой жестока? Этот вопрос всегда интересовал его, но сейчас, когда ответ был буквально в его руках, он больше не был важен для Малфоя. Потому что ответ был сокрушающим. Это было больнее, чем Круциатус от Лорда за невыполненное задание. Это было страшнее, чем выговоры отца за непослушание. Это было намного неприятнее ссадин от падения с метлы. Потому что физические раны затягиваются, а душевные, что причинил себе ты сам, — никогда. — Ты же не передумал? — ее голос был тихий, умиротворяющий, разбитый, и Драко хотелось притвориться, что он не слышал вопроса, но не мог. — Нет. — Дыши, Малфой, просто вдыхай чертов воздух в свои легкие и дай ей вразумительный ответ. — Это мой долг, Гермиона. Перед родителями, перед Гринграссами, перед предками, что веками исполняли то что от них требовали. — Он старался не смотреть на Грейнджер, а мозг продолжал отрицать ее рыдания на его рубашке, что становились все сильнее и сильнее. — Мои мечты и желания идут вразрез с тем, чего от меня ждут. Ты должна меня понять — я не смогу дать тебе то, чего хочешь ты. — Зачем тогда продолжаешь этот танец? — Ее вопрос поставил Драко в тупик, и он наконец обратил свое внимание на воспаленные глаза и красный нос Гермионы. Хотя ее голос дрожал, как и все тело, но она держалась достойно. — Отпусти меня, прошу. — Я хочу этого. — Он крутанул ее вокруг себя и плавно вернул назад. — Запомнить этот последний день Помпеи радостным, перед тем как меня накроет волна бесконечного холода. — Твои желания делают мне больно. — Как и мне. Это откровение далось Малфою так легко, что удивило его самого. На секунду ему показалось, что весь зал замер после его фразы. Но нет. Люди все так же продолжали танцевать и радоваться окончанию школы и переходу в новый этап жизни. И никому из них не было дела до того, что сейчас происходило между Драко и Гермионой. В полном зале, пестрившем голосами и смехом, они ощущали себя потерянными и одинокими. Его рука потянулась к ее лицу, но Грейнджер не позволила притронуться к ней. Драко наблюдал, как она делала неуверенные шаги назад, пока не подхватила подол платья и не побежала в темень коридоров, сверкая белым шелком. Малфой несколько раз моргнул, а через секунду сорвался вслед за ней, зная, что не нужно было этого делать. Прохладный воздух приятно окутывал разгоряченную кожу, давая телу прийти в себя. Стук его ботинок эхом отражался от каменных стен замка, пока единственным ориентиром служило белое, как снег, платье Грейнджер. Драко мог в несколько секунд ее догнать, но отчего-то останавливал себя. Ему было любопытно, куда она приведет их, а главное — зачем. Астрономическая башня встретила их темнотой, и Малфой жалел, что не надел часы. По его подсчетам, до рассвета оставалось несколько часов, а значит, у него еще было время надышаться свободой. Гермиону стояла к нему спиной, выделяясь ярким пятном на черном фоне. Драко осторожно подошел к ней, снимая с себя пиджак, и осторожно накинул его на хрупкие плечи. Грейнджер вздрогнула, но ткань не скинула, что дало надежду на мирный разговор. Малфой полной грудью вдохнул лесной воздух и уступил право первенства в их диалоге ей. Но она молчала. Лишь с грустью вглядывалась в темное звездное небо и о чем-то думала. А он смотрел только на нее. Запоминал россыпь веснушек на лице, как морщился нос от холода. И как выглядела она в том мире, в который он никогда не вернется. — Ты знал, что обычно перед самым ярким рассветом наступает самая темная ночь? — ее голос ничего не выражал, и взгляд тоже был пустым. Будто не она недавно плакала, уткнувшись ему в рубашку. Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два, три… Эта надоедливая мелодия либо въелась ему в мозг, либо долетала до них из Большого зала. Драко попытался абстрагироваться от этого и внимательно обдумать вопрос. Из Грейнджер был никудышный философ, однако фраза зацепила его сильнее, чем он того хотел. Гермиона говорила буквально — или опять попыталась на что-либо намекнуть. — Я совсем недавно узнала, что многими воспринимают ее не буквально. — Грейнджер внимательно всматривалась в звездное небо, пока ее пальцы чертили узоры на перилах. — Гарри часто повторял ее, когда мы охотились за крестражами. Но тогда я была настолько загруженной, что не понимала такой простой истины, — горько ухмыльнулась она. — Оказывается, так он успокаивал себя и внушал нам, что после всего ада, что нас ждет, мы вернемся живыми в тот мир, который построим на костях и крови наших близких. Что когда-нибудь это светлое будущее настанет и мы узреем его! И вот мы здесь. — Ее глаза переместились на Малфоя, и она внимательно вгляделась в его фигуру. — Стоим, дышим и продолжаем жить по заветам тех, кто умер, и тех, кто продолжает жить. Я понимаю, почему ты не можешь пойти против семьи, и не злюсь на тебя, но, Драко, прости и отпусти меня. Мы никогда не сможем быть счастливы вместе. Она оттолкнулась от перил и, наконец, сбросила с себя пиджак, разворачиваясь к Малфою спиной. Гермиона не ждала, что он пойдет за ней снова, как и не ждала ответа на свой монолог. Ставить точки всегда больно, а говорить «прощай» порой невозможно, но необходимо. Грейнджер искренне не хотела тянуть на себе этот груз отчаяния, боли и смятения Малфоя, если он сам толком не знал, чего хотел. Зато она прекрасно знала и понимала. Построить будущее на руинах разбитого сердца будет сложно, но ради себя она должна хотя бы попытаться. — Гермиона, я… — Не нужно, Драко, пожалуйста. — Она не поворачивалась к нему лицом, потому что боялась, что вся бравада рухнет в один миг. — Ты поставил семью выше, чем меня. Я принимаю твой выбор. Так прими теперь мой. Я делаю выбор в пользу себя, — ее голос дрогнул, но Гермиона старалась не подавать виду. — Я желаю тебе счастья и надеюсь, что из наших отношений ты вынесешь хоть какой-то урок. Это тяжело, но я должна произнести это. Прощай, Драко Малфой. Ее белая тень скользнула по лестнице вниз, оставляя его одного — как в башне, так и в жизни. Ее монолог выбил весь воздух из его легких, и Драко считал, что вдыхал лишь потому, что того требовал организм. Она обескуражила его. Ушла, забрав все, но и оставив так много. Ее слова стали пищей для размышлений. Ее прощание стало чем-то большим, нежели окончательный разрыв. Ночь никогда не была такой холодной, а заключительные часы свободы не казались праздником — они лишь давили на мозг, заставляя все думать, думать и думать. Но Драко бы солгал, если бы сказал, что так просто забыл монолог Гермионы. Впервые он действительно засомневался, что же такое выбор и правильно ли он поступил? Стоил ли весь этот путь, который он прошел, того? Нужна ли ему эта свадьба, чтобы вернуть былое величие? Нужно ли ему одобрение родителей и предков, если он не будет счастлив? Нужна ли ему такая жизнь, где у него не было права выбора? Хотел ли он ее? Предрассветные часы пролетели слишком быстро, а Драко так и не нашел ответов на те вопросы, которые ежесекундно всплывали в его голове. Солнце уже слабо грело его кожу, и Малфой только сейчас заметил, что до сих пор был на Астрономической башне. Розовое небо было прекрасным, оно закрадывалось в каждый темный уголок мироздания, пытаясь своим светом озарить каждый метр. Это завораживало. Трудно решиться закончить то, что ты начал сам. Еще сложнее дать трезвую оценку своим действиям, совершенным импульсивно и из простого желания доказать в первую очередь себе, что у тебя есть выбор. И, пожалуй, самое тяжелое — это понять, что на перепутье двух дорог нельзя выбирать ни одну из них. Подхватив с пола пиджак, Малфой отряхнул его, перебросил через плечо и спустился в подземелье за чемоданом. Хогвартс-экспресс скоро прибудет на платформу и отправит бывших учеников в новый мир, и Малфой был уверен, что тот, что выбрал именно он, ему понравится. Драко напевал себе под нос надоедливую мелодию, что играла весь вечер, веря, что теперь все будет по-другому. Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два, три…