30 дней до конца

«…ты была такой тёплой, когда крепко обнимала меня. похоже, я прослезился на секунду, потому что такое было впервые…» Han Jisung – VOLCANO

      Джисон – человек ранимый.       С тонкой, чувственной душой где-то глубоко внутри за стеной кровоточащих ран и плохо спрятанных переживаний, но с пылающим ярким пламенем сердцем, которое добровольно готово делиться своим огнём с теми, кто стал так дорог. У него было столько тепла, сколько понадобилось бы, чтобы согреть самые холодные и промёрзшие континенты на Земле. А ещё, чтобы растопить тот лёд, который возводят самые одинокие люди на свете. Он видел таких издалека: чувствовал, сопереживал, и тихонечко оказывал поддержку. А люди тянулись. Тянулись к тому маленькому костерку, что пылал в его глазах. Тянулись так, будто от этого зависит их жизнь.       Джисон – человек фривольный.       В основном, ему плевать, что скажут те аджосси за его рванные джинсы, крашенные волосы и ногти, на которых виднелся чёрный лак. Ведь ему нравится. А ещё нравится заставлять друзей смеяться так, чтобы живот скручивало, а скулы сводило от боли. И абсолютно всё равно на то, что сейчас они сидят в библиотеке, пытаясь выпнуть оттуда одного из своих друзей, ибо: «Детка, нас ждут скейтборды, энергетики, и танцы под гитару всю ночь».       Ну, ещё разбивание окон среди каких-то заброшек, поджигание непригодных к использованию машин, и воровство его любимых арбузных жвачек в круглосуточном магазинчике, из-за чего их потом будет гонять с пистолетом в руках старый хрыч-охранник.       Но это уже так, детали.       Хан Джисон – человек...       Хан Джисон просто человек. Абсолютно такой же, как и все другие. Он может сопереживать, обнять, потрепать по макушке, при этом приговаривая: «Детка, ты слишком уродлив, чтобы плакать. Прекращай», а потом получать подзатыльник от лучшего друга, ведь «это как-то по-гейски». Но помимо всего прочего, он всё такой же Хан Джисон – взбалмошный паренёк в рванных джинсах, огромных наушниках на его уже всяко-разно крашенной макушке, иногда с гитарой в руках, которую порой хочется разбить ему об голову, ибо «Хан, хватит завывать песни из Холодного Сердца, у меня уши уже вянут!», а иногда со скейтбордом под ногой.       И плевать, что кататься на нём он толком не умеет. Зато весело.       А ещё Хан Джисон – дурак.       Влюблённый до чёртиков дурак.       Потому что ни один нормальный человек не побежит в два часа ночи к той, кто была «никем», а стала «всем».       К той, кто относилась к тому контингенту одиноких людей, что против каждого возвышали высокую непроходимую стену из льда, пугливо прячась за ней.       А также к той, кого хотелось прижать к своей груди, окутывая теплом и заботой; мягко провести рукой по волосам, говоря о том, «как хорошо ты сегодня постаралась, детка, ты такая молодец, я горжусь тобой»; прислонить её голову ближе к своему сердцу, чтобы она услышала то, как же ему сносит башню из-за неё – прочувствовала бешеный стук в грудной клетке и поняла, что это она являлась причиной этому; сводить её в те самые заброшки, завалившись на старый потрёпанный временем диван, на котором была пролита не одна капля энергетика, и не одна капля слёз – его и лучших друзей, когда их веселье подходило к концу, костёр потихоньку догорал, гитара отложена в сторону, а в воздухе витал запах дешёвых сигарет и глубокого одиночества каждого из ребят.       Сводить в кафе, съездить на море, прогуляться ночью под дождём, в промокшей одежде заливаясь смехом и угарая с того, что они, вероятно, со стороны выглядели, как два умалишённых, но счастливых идиота. Хотелось погулять по парку, держась за ручки; украсть пару его любимых жвачек из магазина, думая, что никто не заметит, но даже не подозревая, что продавщица давно уже обо всём прознала, просто не вмешивалась – сама ведь когда-то молодой была. Очень хотелось сходить в парк аттракционов, объесться сладкой ваты, сходить в комнату страха, и в конце покататься на колесе обозрения, завершая их милое свидание робким первым поцелуем.       Именно с ней хотелось сделать так много тех вещей, над которыми они обычно с парнями угарали и презирали, считая это розовыми соплями с глупой и никому не нужной романтикой из дорам для девчонок. Но когда Джисон смотрел в их с ней общий чат, где она смеялась из-за его кринжовых подкатов по типу «а вы случайно не солнце? тогда почему мне жарко при виде вас?», ему хотелось тех розовых соплей, и подобные мысли вовсе не вызывали рвотные рефлексы, как это было раньше, в компании друзей.       Он хотел быть романтичным рядом с ней. Хотел отбросить маску дурака, показав свою ранимую сторону. Хотел делать все те банальные вещи, которые популярны среди обычных парочек.       Хотел быть для неё просто Хан Джисоном.       Но судьба сложилась иначе.       А отношения изначально были обречены на провал.       Ведь они не обычная парочка влюблённых. Не просто Хан Джисон, шальной парень без границ в своём юморе и поведении, и не просто девчонка с факультета филологического, у которой даже друзей толком не было – особенности сложного характера.       Они – два безнадёжно влюблённых человека без единого шанса на «долго и счастливо».       Потому что её диагноз перечеркнул буквально всё, на что были надежды, мечты, планы и желания.       Неужели они действительно не смогут покататься на колесе обозрения, погулять ночью под луной, подержаться за руки, разделяя тепло друг друга, и поцеловаться хотя бы... хотя бы один разочек? Чтобы дать понять друг другу, что чувства взаимны и всё у них будет хорошо. Что смогут они быть вместе ещё очень-очень долгое время: неделю, месяц, год. Да хоть целую вечность.       «Потому что провести вечность с ней – не такая уж и плохая прерогатива», – думал Джисон, а потом закрывался в ванной комнате, спиной скатываясь по стене вниз, и зарывался рукой в волосы, всеми фибрами тела ощущая нарастающую истерику, готовую вырваться громким криком отчаяния. Знал ведь, что этому не бывать. Знал, но тихонечко... самую малость... таил надежду глубоко-глубоко в сердце. Прямо там, где поселилась его любовь.       Самая большая любовь всей его жизни.       Самая большая. И самая худшая.       Она угасала прямо на глазах. С каждым днём, с каждой встречей, которые случались всё чаще, потому что Джисон просто не мог оставить её одну хотя бы на секунду. Не то лишь обычное желание видеть своего любимого человека, не то страх осознать, что предыдущая встреча была последней. Хан так сильно боялся, что однажды станет слишком поздно для того, чтобы сказать ей дежурную фразу: «всё будет хорошо, детка, я всегда буду рядом», которую ей приходилось слышать от него практически каждый раз. Хан боялся до дрожи в руках, потому что на его «всё будет хорошо», она отвечала: «не будет, Хан-и, и ты это знаешь», а потом улыбалась. Улыбалась так... мягко, едва заметно приподнимая уголки губ и сощурив глаза, точно в нежных чувствах глядя на него снизу вверх, взглядом пытаясь сказать, что любить то она любит, но вместе они пробудут недолго.       Не вечность, как хотелось бы ему.       «Ты мне очень дорог, Джисон», — шептала она ему, когда вокруг никого не было, а они вдвоём сидели на качелях, касаясь друг друга самыми кончиками пальцев.       А Джисон в этот момент терял весь свой задорный пыл, хмурился, тут же приобретая суровые нотки во взгляде, и просил так больше не говорить. Потому что каждый грёбаный раз с её стороны это звучало как прощание. И Хан ненавидел это.       Ненавидел то, в какой ситуации находились они оба. И ненавидел то, как же судьба, сука, несправедлива.       Он хотел буквально рыдать, когда каждый последующий день на её очаровательном лице появлялась всё более заметная бледность, синяки под глазами становились ярче, губы шершавее, глаза тусклее. Джисон не выдерживал. Слёзы наворачивались на глаза, в горле застревал ком, а рука, всё время тянувшаяся к её, останавливалась на половине пути. Страшно. Блять, было так страшно! Сделать ей больно, не так затронуть, не так посмотреть, не то сказать.       Она говорила ему: «Джисон, я не хрустальная, боже, у меня ещё есть время, так что... давай, обними меня покрепче».       Он обнимал. Обхватывал тонкое тело, прижимая к себе как можно ближе и чувствуя то, как она с энтузиазмом обвивает руками его талию, жмётся, словно утопиться в мужской любви хочет. Чувствовал вибрации её тихого смеха и лепет про то, как же ей сейчас хорошо. А он стоял... без тени улыбки утыкался носом в оголённую шею, чувствуя запах вишни, и всё прокручивал в голове её фразу: «у меня ещё есть время».       Она улыбалась, поглаживая рукой его волосы. А он рыдал ей в плечо, дрожа всем телом. И оба понимали – сколько бы у неё времени ни осталось, этого будет слишком мало для них двоих.       Однако, в итоге… произошло то, чего Хан опасался все эти дни. И именно поэтому слёзы градом стекали по его лицу, пока холодный ночной ветер нещадно хлестал покрасневшие щёки, а ноги сами несли туда, где, как он предполагает (и глубоко надеется), может быть она.       Лёгкие жгло из-за быстрого бега, сердце в страхе сжималось от непонятного вороха мыслей и предположений худшего исхода событий, большая толстовка не помогала согреться, а в кармане лежал незаблокированный телефон с их чатом, где висит прочитанное им сообщение.       Сообщение от неё. Милашка. 2:04 «Спасибо тебе за всё, Джисон» «В этом мире нет слов, чтобы я могла в полной мере описать ту благодарность, которую испытываю к тебе» «Я правда так тебе благодарна» «Спасибо»

«Я люблю тебя»

      Его сердце было разбито.       И всё, о чём он мог думать…

…лишь бы, блять, успеть.