Заговор Лжецов

Амноэль. Дня 25 месяца Созревания. Утро-Полудень. Оооо, голова… Головушка бедна-а-ая… Духотища винищем пропитанная. Фууу… Руками окрест пошарить. Доски. Кружка битая. На полу что-ли? Ох, темнотища. — Извольте вставать, ваша милсть! Просим вас. Ая-яй-яй, упилась его милость, встать не в силах. Ну это ничего. Сейчас… сейчас… ручку извольте. Выво-ди! А вот сюда пожалуйте, ваш милсть, на сено. Оп-па. — Умхмст прсл? — Университетум, ваша милсть, университетум, баюшки-баю. Скоро поедем. — У меня приличное заведение, господа! — Студиозы где, ведьма?! — Не бывали-с! — Обыс-кать! — Сударь! — Прочь с дороги, шлюха! У! — замах. — Помилуйте, пощадите, люди добрые! Нумер двенадцать, семнадцать, девять, два и три! — То-то же. Наверх! — Беги Зерш, беги! Не благородный ты, не помилуют! Звон стекла в распахнутой раме. Жалко хрупнули розы под каблуком. Эх, по улочке, да вверх по переулочку с милой мы гулять пойдём, вечером, вечером, славным летним вечером пой-й-й-йдёёём. А мы вниз бежим, вниз. Вниз легче бежать и внизу легче скрыться. Улочку перебежать и… — Стой! Куда-ааа? Налетели кони, кружат. Копыта пляшут, сапоги мельтешат блестящие. — Ишь прыткой! — Пустите, господа! Я не студиозус, я… лодочник. — Лодочник! — Ххаааа!!! — В сюртуке! — Розовом! — Лодочник! Просвет меж рыжим хвостом и серой грудью, эх по улочке… нырнём. Спасайте ноги, не жалейте пяток. Возмущённо заржала вздыбленая лошадь. Гремят копыта. Стальным перечеркнул отсвет неба клинок. Пламя и тьма. Серое в пыли растекается. — Дем, за мной, рысью марш! Глядеть в оба! — Чуть не удрал, сволота. — От меня не убежит! Хххааа! Подковы искрами сыпят. — Куда столь проворно, сударик красивый? — На службу! С дороги, хамьё! — А к чему на службу в дамских панталонах? И мундир, сударь, вам велик будет, хе-хе. — О-о-отцовский. Да, господа, отцовский. Жалования не хватает, знаете ли. — Так батюшка ваш, надо полагать, в дамском платье в присутствие отправился? — Ну что вы в самом деле, господа, несёте… И правда впопыхах сёстрино белье схватил, вот позор-то, совсем заслужился. — Держи вора!!! Господа белые, хватайте! Вор! — Ой, сударь, придётся вам всё же с нами идти. Мундирчик-то сымайте, не к лицу он вам. В бабских-то штанах особливо же. — Куда спешим? — А тебе какое дело?! — Извольте-ка следовать с нами. — милая улыбка, покачивание обнажённого клинка. — И не подумаю! Прочь с дороги! — Ой, напрасно лаетесь, ой, напрасно, сударик. — Улыбчивый обращается каменным истуканом. — Взять! Шею захлёстывает колючая верёвка, копыта ударяют в пыль немощёного переулочка. — Ыыыыхххрррр…. — руками вцепиться в колючее, в горло пробирающееся, с каждым рывком… нечем дышать… язык… огромный язык… в глотке… заслонил небо… Мрак. Лёд. — Бросаем тут! Отбегался! Рысью… марш! — А ну пошли! Пошли! Не растягиваться мне! Кто на шаг в сторону качнется — башку снесу. Ну сказал же! Под иссушенные лопухи скатилась лохматая голова с грубым мужичьим лицом. Тело подбирать не стали. То забота божедомов градских. — Брошенный? — Похоже на то. — И тот двери настежь. — Точно так. — Тут штаб. Выставить охранение. Обыскать всё. — Йесть! — Как закончат, доложите. Я — там. — Слушаюсь! — Подтянуть обоз. — Будет исполнено. Оххх, хорошо б там купальня была. — Куда бунтарей девать? — В подвал этого… как его… — три щелчка пальцами у виска — Алхимической башни! — Понял-с. — Ридж, — шёпотом на ухо — друг мой, а почему именно туда? — Там подвал с угольным жёлобом. И выхода всего два. — Ясно. — По завершении разрешаю два часа отдыха. А пока сыщите-ка мне главного книжного барана и губернатора, если их ещё не утопили. — Сию минуту! — Сию — не стоит. Но быстро. Ищешь злобную тварь — смотри «Керет». Ищешь Керета — смотри «злобную тварь». Рост — бочонок, полбочонка, да четверть бочонка. Вес голым — пять руд. Левого глаза нет. Зато есть маленькие жёсткие усики, ёжик волос на круглой голове и ручная крыса Кус на плече. Керет единственный, кто носит вместо палаша абордажную саблю. Палаш длинноват для него. Керет — единственный друг аредера Лаута. Командир третьего ареда Керет. Имя не упоминается. Керет и всё. Не говорит — рыкает, не ходит — чеканит, не фехтует — рубит. Лошадка Керета — Найна — маленькая, лохматая и лягается исключительно точно. Керет сидит на ней посреди Площади Познания и хлыстом направляет движение телег с полумёртвыми телами угулявшихся студентиков. Без разбору титулов и званий летят пьяные и сонные в жёлоб, чтобы скатиться в подвал, и проклиная, и плетей обещая, и попросту ругая, и мамку вспоминая. Единственный глаз аредера чуть ли не огнём горит, предвкушая расправу. Бунтари, закон преступившие, смерти повинны. Все. А особо греет, что благородненьких полно. За всё ответят нынче нежные задницы. И за подёнство семилетнее, и за юность нищую, и за побои, и за глаз. Керет всё помнит. Всегда. Всё. Амноэль. Дня 25 месяца Созревания. Два часа после полудня. Нога на ногу, руки на подлокотниках, седалище чуть вперёд, голову запрокинуть, взгляд устало-презрительный. Надо же, господин губернатор! Мудро-на-ча-лие Его через пень и об забор. — Уж не обессудьте, иной мебели не сыскано. — Постою. Ой, как мы щёчкой дергаем. Как мы губки кривим. А ты думал — из кресла вылезу? Ага. Сей момент, только шнуры мне разгладят. Не нравится скоблёная лавка — ну стой. Вон, Тэм на подоконничке пристроился и не жалится. И де Элвинтон рядом с ним. Господа командиры первого и четвёртого аредов. Керет на площади, Лаут и Белль до сих пор чешут городок. Все при деле. А его мудрость присела. Глазыньки прячет. Начнём, благословясь. — Извольте объясниться, господа. Как же ввереные вашему попечению добрые подданные Его Величества вверглись в поступки неблаговидные да противуканонные? Чинились ли притеснения, неправды, обиды, оскорбления? — речь должна быть тихой, чуть с насмешкою. Крик не помощник на спросе. Пояснения сбивчивые. Губернатор с ректором тычут друг в друга. Тот сказал, а этот не дал, а вот он не выделил. Ридж устало машет рукой. — Хватит. Властию, Его Величеством данной, повелеваю… — щелчок пальцами, де Элвинтон вытягивает шею. Хлестко: — Конвой! В соседней зале грохнуло, лязгнуло и по левую руку выросли трое молодцов с палашами наголо. Тонкий палец указывает на Бунка: — Взять под арест! Губернатор застывает с выпученными глазами. Ректор привстает. Он ошеломлён, раздавлен. Взвизг: — За что?! — За инициацию бунта! В подвал его, от прочих раздельно! Солдат сдёргивает книжника с лавки, второй подхватывает и ректора почти что на руках выволакивают за дверь. — О вашей нераспорядительности, господин губернатор, также будет доложено. — взмах ладонью. — Ступайте. Согласно разделу девятнадцатому и параграфу три тысячи двести двадцать седьмому отныне и на десять дней власть судебную, военную и распорядительную в городе Амноэле… — выговорил с трудом, тяжкое для него слово — …Белый Штандарт исполняет. — Па-а-азвольте, молодой человек! Смею напомнить, я вам не выслужник из обывателей! Я потомственный дворянин! Я буду жаловаться! — Жалуйтесь, ваше право. — лёгкое, пренебрежительное пожатие плечами. — Свод Законов желаете оспорить? Извольте. Губернатор выходит в жару улицы. В саду возле дома разложены костры. Готовится обед. Кони рядами, часовые томятся на жарище. Пыль. Вдалеке ломают нечто деревянное. Треск. Губернатор на дрожащих ногах идёт вверх, к своему разгромленному особняку. Усталый старик в рваном наряде. В подвале дома, где раньше была ресторация Нувоша, совсем другой спрос идёт. На крюках вместо коровьей туши здоровый мужик за запястья повешен. Борода метлой растопырена, слёзы текут, на щеке ожог, спина изрублена. Двое развалились на лавке в углу, устало свесив руки с плетьми. Третий расхаживает перед окровавленным и монотонно повторяет: — По чьему наущению ты, Ласл Боржаль, оставил место жительства и отправился в сей город чинить беззакония? Каждые два-три слова сопровождаются взмахом руки. Ближе к двери оранжевым светит жаровня. В угли всунуты двое щипцов и клеймо. В проёме арки, что в винную часть ведёт, видны ещё схваченные под конвоем. Кто всхлипывает в предвкушении ужаса и пыток, кто молчит, кто молится, кто умоляет. Но глухи конвойные в низко надвинутых касках и тяжёлых кирасах. — Жизнью детишек клянусь, ваше законоблюстительство, — рыдает Ласл — никто не наущал! Не ведал о сём. Ввечеру сосед заглянул, сказал мол балаганные приехали. Я и побежал поглядеть. В мыслях не имел ваше… — Врёшь. — мерно отвешивает эн-офицер, глядя в потолок. — Вилы тож прихватил на балаганные ужимки глядеть? — Так взад-то по-ночи идтить, шалят ведь! Головою клянусь, не ведал! — воет землероб. — Насилие над девицами чинил ли? — Как можно, своих семеро… — Таверны ли, дома благородные громил ли, разбойничал ли? — Ыыыы… Помилуйте! Не со злого умыслу, а лишь по охмелению! — Виновен. — знак экзекуторам — этого снять, под конвой и в каземат. Следующего волоките. Следующий — молодой парень с искривленной ногой и злобным взглядом исподлобья. Всерьёз избит — пытался бежать. Говорит, как плюется: — Ну знал! Ну обходил парочку благородных! А неча плетьми биться и конями сшибать, чай не в Лэнге! Чё пошёл? Так скука ж, а тут этакое представление! В кои векиииииии… — визг и запах палёного. Клеймен на месте словом «БУНТ» по правой щеке. Благообразный старичок с дребезжащим голосом. Занятие — резчик по дереву. Не то что парню, Ласлу в деды годен. Говорит тихо, знает, что обречён: — Как ярмарок не стало, ваше законоблюстительство, так мы и оскучали. Господа студиозусы что ни сотворят, всё в радость и обсуждение. Вон, в том годе золотарская бочка опрокинулась. Носы жали, а болтовни на месяц. Так и живем. Скушно. В тюрьму? Как изволите. — Затмение нашло… — С тоски запил, а тут приключилось… — Я-то что, вашзконстиство? Я-то что? Я это… как все… — Помилуйте! Себя не помнил! Отец-Крат свидетель! В обеспамятлении был! — Мммраченье ншло… Резкий удар хлыста. Нескончаемый поток. Сменился допросный, сменились секущие. Моча и кровь заливают пол. Вонь дерьма и жжёного мяса. Крики, проклятия, мольбы.