Заговор Лжецов

Амноэль. Поздний вечер 24го дня Созревания. Один раз жить! Один раз умереть! Сто раз любить, песни петь, вино пить, пляску бить! Гу-у-уля-яа-ай, браточки, воля! Ать-ать-ать-ать, будем до зари плясать! Обними, красавица, подставляй губки! Эххх-мааа! Гульба с утра до ночи и с ночи до утра. Перстни на пальцах, бархат на теле, руки при деле и бабьем теле. Гудели таверны. Дымились разграбленные дома. Вино и молоко на мостовой с кровью мешалось. Обыватели постарше по домам сидели, дочек берегли. Тщетно. На второй день студенты совет собрали и указ написали — все девицы до двадцати на площадь, мужа выбирать. Кто прятался — уже полсотни мужей сменил. А померла — не беда. Вон их сколько. Подтянулись в Амноэль молодые крестьянские парни из тех, что не прочь в ночь-полночь по широкой дороге с топором пройтись. Пришли и постарше мужики. С дубьём, с вилами. Один бывалый наставил ворота закрыть, смотреть со стен. Не вечно веселье, придет и похмелье. Всех мышей не переловишь, самая малая пса приведёт. Студиозусы на сей счет не боялись. Из первого сословию изрядно народу, не допустит мамынька поношению роду. Ну поругает папенька — беда ли? Опять же права университета. Древние. От веку. От пращуров. Прикрикнем на простолюдина, что номерной штандарт притащит, откупимся. Погорячились? Да ну! Один раз живём! Не уставай — наливай! Ночь лунная, тёплая. От реки прохлада. Труба дальнозорная из кустов глазом ведёт. — Ворота закрыты, а на стене никого. — Пьют, паршивцы. — Не бунт, посмешище. — На перья надеются. — Есть, смотрите! — Тссс. — вторая труба просунула любопытное око меж ветвей. — Девица. — Воля твоя…. — Сама. — Керет, скрытно подобрать труп. — Есть. За мной, перебежками, марш! Через поле, пригибаясь, бегут десятеро. Трубы обшаривают стены, уползают в заросли. Булькает, звенит металл о металл. — Ваше повеление… — Боги, да девчушка совсем, голову кладу — пятнадцати нет. — Кровищи то… — Синячищи вдобавок. — Палец, палец! — Кольцо не снималось. — Кожа нежная, руки ухоженные. — Да уж, не прачка. — Погуляли. — В обоз, обрядить. Капеллану прочесть отходную. — Слушаюсь. Взяли. — С такими разрывами не живут. — лекарь моет руки в тазике. На расстеленой в траве тряпице поблескивает инструмент. Рядом белеет в ночи нагое тело. — Как вы полагаете, сколько их было? — Не один — это точно. Там ведь и в испражнительном отверстии явные разрывы, и губные связки надорваны. Скоты, ваша светлость, скоты. — Най, троих копать могилу. — Сам пойду, ваша светлость, священное дело. — Как станем на приступ идти, господа? У телеги собрались шестеро мужчин в синем. Карта лежит поверх тюков. — А если по мелководью проскочить? — Берег высокий, а с пристани ведут всего два узких переулочка. — М-да, глупо устроено. — Да брось, Тай, пристань-то так, рыбацкие лодки. — А вот это что? — палец в перчатке упирается в ломаную линию. — Хм, смотрим… ага… Фонарь пониже. Старая стена. — Это как — старая? — Ну, старая, старого города. Который когда-то разнесли по камушку тармийцы. — Аг-га, так, господа офицеры, поглядим на стеночку? — Идёт. — Уж верно, не Фолльский Вал. — Если её с той поры не трогали, там и бугорка не должно быть. — Как всегда — наше дворянство верно себе. С города мешок, городу узелок. — Но-но… Полегче. — Не я глаголю, лес речёт. — Лесное чудо. Хехе! — Господин веркер! К погребению готовы. — Лаут, немедля выслать разведку! — Слушаюсь. — Идёмте, господа. — С небес взят, в землю сойдёшь. Вечно сходим мы с небес в земь, с юности в старость, из бодрости в немощь, из разума в безумие! От веку и на все времена. Деве, что смерть мученическую приняла, вечно в садах забвения пребывать во славу Матиссы Добросердечной. От веку и на все времена. Примет земь тело, что носила оная при жизни, примет Безымянная дух её. От веку и на все времена. — И во веки времёёён. — подхватывает хор. — Да не отвернёт взор свой Безымянная от принявшей мучения и страдания. От веку и на все времена. Да упокоится мятущий дух во садах забвения во славу Матиссы среди безмятежности и покоя. От веку и на все времена. Да не оскудеет память наша о деве, имя чьё богам ведомо. Отныне, от веку и на все времена. — И во веки времёёён… — тянет хор. Две лопаты бросают землю на завёрнутое в мешковину тело. Старший капеллан закрывает молитвенник и уходит, шурша зелёной мантией матиссита. Капеллан-белориат распускает маленький веркадный хор. За четверть часа на поляне появляется маленький холмик, отмеченый горкой камней. Светает. Вернулась покрытая росой троица лазутчиков. Тихий доклад. Веркер хищно ухмыльнулся: — Веркада! В седло! Обоз на месте! Рысью…. Скрытно… марш! Южная окраина Амноэля — Университетум, сады. 25го дня Созревания, излёт ночи. Шагом едут всадники в полном боевом — низко надвинуты каски-рокантоны, кирасы подогнаны, палаши спущены пониже, дабы эфес не брякнул. Мягко ступают по росистому лугу копыта. Небо на восходе проступило ленточкой расплывчато-розоватой. Из рощицы тень под ноги верховым: — Ваш Законблститство! Велено содейств… — Тихо, чтоб вас. — злобный шёпот. — Кто таков? — всадник отъезжает в сторону. — Лур де Шамо, дворянин. Имею поместье к полудню отсюда. — торопливо шепчет худой моложавый человечек, хватаясь за уздечку. Конь раздражённо фыркает. — Доброохотничий отряд? — Точно так, ваше законоблюстительство. — Что за старая стена с южного заката? — Да то ли стена? Так-с, оградка на обрыве. — и поспешно — Имеются ворота-с, но на них караульные из беглых землеробов-с. — Изрядно? — брови сдвигаются. Мимо шагом проезжают кирасиры. — Не мог вызнать-с. — виновато. — Но рядом колокольная башня университетума, так что-с шум произвести…. — Всё, понял. Отправьте вестового к регулярным частям, сударь. В город входите через сутки после нас. Хронометр имеете? — Как же-с! — с недоумённым возмущением. — Ну, храни вас могучий Белор. Честь имею. Не овражек — впадинка. Не кусты, вьюн шипастый клубами свился. В полулиге зубы колоколен и башен небо кусают. Не раз и не два демер Шейр водил ребят в лазутные вылазки. Кирасы, каски и камзолы оставлены у сомечников. Палаши тоже. От них в лазутном деле мало толку. Кинжал — друг разведки. Плащ — покров лазутчика. Вместо ботфортов — толстые кожаные чулки — топтуши. Подобрались под обрывчик в два роста человечьих и бегом налегке вдоль него. А вот и скат земляной, заросший. Давненько в те ворота не ходили — не езжали. Это ворота? Ээээ… рыбам в смех. Этакие на постоялом дворе стыдобственно вешать. Стеночка тоже. Основание из камня широченного дикого, в земь вросшего, а поверх в один кирпичик уложена. От зайцев такая. Ну, с Белором! Лазутные не говорят, все пальцами показывают. Четверо под ограду, руки в стремя скрестили по-двое. Шестеро на стремя правой ногой — да перескочили. Хрипнуло, булькнуло, глухо упало. Ворота и приоткрылись. Двое в лужах крови глазища вытаращили. Второй рот им ребята по горлу изобразили. К башне. Чуп-чуп-чуп топтуши. И тут караульный. Был. Закусывать надоть, дурила. Да что уж теперь, с кинжалом под ребрами. А вот наверху повозиться пришлось. Студентик, судя по сюртучку тощему да латаному, из малых сословиев, не спал, глазенки таращил старательно. В канат вцепился. В глаз выкаченный ему кинжал вошёл, а сучонок и падая верёвки не пустил. Прыжком подскочили, вцепились, резали канат смоловой долго, пыхтя и бранясь. Потом тело наконец бросили, отдышались. Фонарь зажгли. Шейр тот фонарь взял, к южному закату обернулся и повёл светильником. Вверх — вправо — вниз — влево — вверх. Туманны рассветы у широкого Мара. Но шевельнулся туман, зарокотал копытами и пошли Шейр со своими лазутчиками вниз. Их дело сделано.