Без благословения церкви

      — Ну-ка, Катарина Терезия, отвечай: сколько реалов нужно, чтобы выменять песо?       — Восемь, — без раздумий отвечает Ката, подперев кулаком подбородок.       — Дуро?       — Двадцать.       — А как насчёт мараведи и эскудо?       — Отец, ты ведь обещал мне, что я могу погулять после того, как на Сан-Пабло прозвонят к «Ангелу», — настойчиво-вкрадчиво напоминает Ката, склонив к плечу голову, не увенчанную гребнем с мантильей, и толстая коса соскальзывает с её плеча. — И присмотреть себе новый платок. Так ведь? Отец, бородатый и тяжёлый, вздыхает, бормочет под нос «так, господь милостивый» и крестится, и Ката воодушевляется при виде этого жеста. У ремесленника Мауро Мельчора пятеро детей, и лишь одна — девчонка, в которой Мауро Мельчор души не чает: в его жилах течёт кипячёная бискайская кровь, но с тех пор, как двенадцать лет назад в их доме родилась Катарина Терезия, Мауро Мельчор ни разу не прикрикнул ни на жену, ни на детей.       — Ката, у меня ведь уже не те глаза, что прежде. Что, если какой-нибудь негодяй — упаси господь его несчастную душу! — расплатится со мной фальшивыми монетами? На днях такой негодяй заходил к Колону.       — Ничего дурного не случится, если я погуляю, — ещё настойчивее уверяет Ката. — Я всего лишь пройдусь по мосту и куплю платок, клянусь!       — И ни с кем не поссоришься?       — И ни с кем не поссорюсь.       — Поклянись, — строго говорит отец.       — Умоля-я-яю, — складывает Ката руки, сцепив пальцы в не очень-то искренней мольбе.       «Ты балуешь нашу отраду, как кошку, — упрекает мать, когда Ката бездельничает, разлёгшись в кровати под утренним солнцем, и старательно делает вид, что спит. — Вчера она не пошла на проповедь, не зашила корсаж и не подмела в лавке, а ты слова ей поперёк не говоришь».       «Пожалуй, отдам её в ученицы меняле. Всё равно мою лавку унаследует Маурисио, — поразмыслив, решает отец, — а у Катарины кошачьи уши и мягкие руки. Веришь ли, она вчера выгребла все монеты и нашла четыре реала, в которых меньше серебра, чем положено. Нет, нет, нельзя колоть такие пальцы швейной иглой!» Ката валяется в меховых одеялах и думает, что из Маурисио получится хороший портной. Больше некому, — один из братьев присягнул на службу короне, другой — копейщик, третий переписывает документы в соборной канцелярии. Интересно, сколько у неё будет сыновей, когда она подрастёт и выйдет замуж? Вдруг у неё родятся только девочки?       «И ещё у него есть сын, годом младше», — добавляет отец, словно услышав её размышления, и Ката, фыркнув, зарывается в одеяла с головой: сын менялы — трус и тихоня, совсем не похожий на мальчишек с её улицы, и драться с ним не очень-то интересно.       «Тот глазастый, рябой после оспы?»       «Он, он! Может, неплохо было бы поженить их, когда Катарина станет взрослой?»       «Бог мой, намучается он с такой женой!»       — Пересчитай выручку. И смотри, только попробуй припрятать хоть один мараведи!       — Не припрячу, клянусь богом, — протяжно поёт Ката, ловко перебирая в подоле юбки серебро с медью, и прячет одну из монет в рукав, пока Мауро Мельчор корпеет с иглой над рукавом, нацепив очки: что ж, никто не запрещал ей взять реал с профилем императора Карла.       — Помнишь, в воскресенье в город приехали торговцы из Памплоны?       — Забудешь такое-то. Я видела среди них мавров и кале.       — Ты с тем, косым, не разговаривай.       — О-о. Сглазит, да? — хихикает Ката, и монеты рассыпаются по каменному полу.       — Катарина Терезия, поклянись, — повышает тон отец, перекусив нить зубами. — Колон говорит, что он еретик. Из этих… м-м… вальденсов.       — Еретик? Он не ходит в церковь и не признаёт Христа, да?       — Даже не вздумай к нему подходить.       — Клянусь, — обещает Ката, собирает рассыпавшиеся мараведи, подкалывает волосы под гребень и, переступив порог, бежит по улицам Сарагосы, — вверх, по мощёной дороге, туда, где текут воды Эбро. Ката влюблена в Сарагосу: Сарагоса пахнет сухим жарким летом, маслом, мылом и жирной свининой, бранится на наваррском, тулузском и арагонском одновременно, зовёт к площади и мосту, где проповедь мешается с богохульством. Ката не любит проповеди, — во всяком случае, когда их читает священник, который так напивается, что не может отличить гимн от стиха: с чего бы ей, грамотной горожанке, дочери честного ремесленника, благоговеть перед нерадивым пастырем?       «Он не умеет молиться, — жалуется Ката, когда мать упрекает её за зевоту в божьем доме, — даже я смогу проповедовать, если мне дадут в руки писание».       «Не сможешь. Ты не священник», — отрезает Маурисио, потянувшись за кувшином с водой.       «Сдался мне этот священник, если я и сама умею читать по-латыни!» — кричит Ката, и брат, вспыхнув румянцем от щёк по самые уши, заливает водой столешницу.       «Катарина Терезия, так нельзя», — говорит мать, сложив мокрые руки на коленях.       «Чем я хуже, матушка?»       «Тем, что никто не позволит тебе толковать писание без благословения церкви». Ката сердится, накручивает на палец кончик косы, встряхивает серьгами-кольцами, успокаивается, кладёт монету в ладонь старухи-ткачихи Пилар и вертится возле котла, любуясь на себя в полосатом платке, и замечает в отражении еретика из Памплоны, который пьёт из фляги, — памплонец сутул, тощ и обожжён солнцем, подобно маврам, но в нём нет ничего страшного.       — Хороший у вас крест, сеньор, — говорит после недолгого молчания Ката, не сводя взгляда со шнурка с деревянным распятием на его шее.