Без благословения церкви

      — Беги, рыжий!       — Ставлю на рыжего андалузца! На рыжего!       — На Гато!       — Два против одного! — кричит Гато, воздев над головой пальцы на манер рогатой козы, и жмётся спиной к ограде, пропуская вперёд себя быка: загнанный бык мычит, и с его рта капает пенная слюна, и Гато, хмыкнув, пихает его сапогом в бок. — Да разве ж это хвалёные памплонские быки? Коровы в моей деревне — и те злее! Я таких обгонял, когда у меня был полон рот молочных зубов! Миловидная девица за оградой смеётся и взвизгивает, когда нить раскрашенных бус цепляется за подпиленный рог быка: Гато наваливается на шею быка локтями, и девица пытается сдёрнуть украшение с рога, но нить рвётся, и цветные бусины рассыпаются по песку, — под оградой, копытами, сапогами, чьими-то босыми ногами.       — Ох, — жалобно говорит девица.       — Я соберу, Лала, не горюй, — оживляется один из парней подле неё, чернявый и безусый, торопливо бухается на колени и роется в песке. — Все-все соберу! Вздыхает по ней, поди. Бедняга, вряд ли это взаимно, — Лала вместо благодарности лишь закатывает глаза, подхватывает юбку и наклоняется, чтобы сгрести бусы в передник. Гато, чуть-чуть помедлив, склоняется следом, не очень-то ненароком ткнувшись лбом в её лоб, и загребает последнюю бусину в горсть с песком прямо из-под её пальцев: Лала отвечает на это сердитым «эй!», а Гато стреляет взглядом исподлобья, цокает через щель меж клыком и зубом, кладёт добычу Лале в ладонь, зажимает пальцы, накрывает их своими и выдыхает «простите, сеньорита» прямо в её губы.       — Нахал, — заливается румянцем Лала.       — Вы когда-нибудь ели настоящий гаспачо?       — Прекратите, сеньор! От Лалы пахнет женщиной, пóтом и кислым сыром, и Гато, живо сообразив, что к чему, решает, что сейчас не время её целовать. К чему, если он выиграет последний забег на энсьерро, и Лала сама его обнимет, если ей захочется?       — Выводи Куцего, Лоренсо! Не подходи близко!       — Два к одному, помнишь? — игриво напоминает Гато, подкрутив выгоревший ус: Гато молод, ему идёт девятнадцатый год, и усы у него редкие, как у мальчишки, — и бежит прочь, подметив ревнивый взгляд кавалера.       — Выпускай! Гато не спешит, пока бык бежит всё ближе, ближе, ближе, — Гато милостиво позволяет себя обогнать и перемахивает через Куцего, по-кошачьи ловко скакнув через хребет, чтобы тут же отшатнуться, опереться на ограду, отвести дух и кинуться вслед. Гато кричит «ха!», обойдя быка в очередной раз, и с гордым видом оборачивается, — Лала тревожится, навалившись локтями на ограду, и не сводит с него глаз. Гато умолкает, когда Куцый бьёт его лбом в бок, затем — в грудину, выбивая весь крик тяжестью бычьего тела, с хрустом разрывает рубаху и, дёрнув шеей, вскидывает его на рога: рога у Куцего не спилены, и лишь на песке, пытаясь вдохнуть полной грудью и пялясь в небо, Гато слышит плач и крики, жалко всхлипывает и давится слюной.       — Рыжий!       — Мг-гх-р-р, — урчит Гато, подразумевая под этим «ишь, ещё чего», переваливается на живот и, дрожа, пытается ползти на четвереньках.       — Повезло, — говорит кто-то, протягивая обе руки, и Гато вцепляется в них, как младенец — в материнскую грудь, ногтями и чуть ли не зубами. — Ну-ну, не кусайся, лезь к нам. Жить будешь.       — Подойди, поцелуй храброго андалузского тореро, Лала, — смеётся женщина.       — Тётушка! Худые руки чужака обмотаны тряпьём от ногтей до локтей, лицо — шарфом, под которым не видать ни носа, ни глаз, а босые, жилистые, дочерна загорелые ноги зарываются пальцами в пыль.       «Прокажённый!» — вздрагивает Гато, брезгливо отталкивает его, обмякает и, облизав губы, пялится на пропитанный кровью подол рубахи. Красная, как маков цвет, — значит, печень цела: Гато молод, но ему уже доводилось смотреть на то, как жизнь капает сквозь пальцы через проколотое ножом брюхо.       — Покажи-ка, — садится перед ним небритый цирюльник и, задрав рубаху по грудь, так давит костяшками по рёбрам поверх ссадин, что Гато шипит, скалит зубы и пытается вцепиться ногтями в его лицо. — Ишь, и рёбра-то не переломаны. Вперёд ногами родился, поди?       — Прокажённый…       — Что?       — Прокажённый, — хрипит Гато, тыча пальцем в плечо цирюльнику. — Он… он…       — О, господи! — визжит кто-то. Босой прокажённый уходит тенью, никем не замеченный, ссутулив крепкую спину и широкие плечи.       — Бог с тобой, Марсело, где ты нынче видел прокажённых? Тут и бога, и чёрта увидишь, когда бык на рогах протащит.       — Да, — отвечает Гато, снова облизывая губы, и кладёт ладонь на грудь, слушая, как колотится сердце, — пустое это всё, привиделось.       — Ох, сеньор, с ним ведь всё будет в порядке, правда? — допытывается перепуганная Лала. — Сеньор, год назад на празднике святого Фермина погибли двое. Он не умрёт? Столько крови!       — А то! — без раздумий отвечает цирюльник. — Лет через сорок, когда у императора Фелипе родятся внуки. От царапин и ушибов у меня ещё никто не умирал, Лала!       — О-о-ох, господи! Гато вытирает разбитый рот, ощутив на дёснах привкус железа, и смотрит на девицу с видом победителя. Плевать, кто сегодня первым добежит до площади: сегодня он, Гато, напоролся на рога и отделался лишь разорванной рубахой, а ссадины — чепуха, заживут к воскресенью.       — Так ты любишь гаспачо, Лала?