Антология Наглёжа

      Диона присоединилась к детям Дома милосердия, когда ей было десять лет. День, в который отец оставил её около дверей одну, сказав, чтобы та не шла за ним, всё время прокручивался в голове, снился по ночам и мерещился днем. «Может, он всё-таки вернётся?»,— спрашивала одна половина личности, —«Нет, ты же видела его взгляд в тот день. Думаешь, после того, как он избавился от обузы, то внезапно передумает через четыре года и вернётся с распростёртыми объятьями? Прекрати мечтать и прими уже реальность»,— отвечала ей на это вторая. Внутренний конфликт с годами разрастался. Ночами Шеллинг могла, забыв про сон, от опустошения смотреть в старые сырые потеки потолка, а к наступлению утра записывала очередные мысли в небольшой блокнотик-дневник— последний подарок от родителя. Он был заполнен уже на две трети и девушке не хотелось думать, что ей придётся сделать с ним, когда записная книжечка закончится.       Ходила по приюту она всегда в одиночку, сторонясь других детей. Не сказать, чтобы она считала себя какой-то особенной, возвышающейся над остальными обездоленными детьми, нет, она была такой же, просто решившей отгородиться не только от внешнего мира, но и мира внутри пансионата. И ей успешно получалось исполнять задуманное. Может, ей и хотелось, чтобы кто-нибудь вытащил её из этой энтропии и меланхолии, однако она уже давно потеряла всякую на то надежду. До момента, пока в дом не переехала Мари.       Именно благодаря ней Диона снова почувствовала себя живой. Её эмоции, внезапно ослеплённые появлением луча света среди темноты, будоражили на зиму уснувших в животе бабочек, скрывшихся от холода в свои куколки. Она снова могла улыбнуться кому-то, посмеяться от безграничного счастья, блестящего в её взгляде. Назвать это любовью с первого взгляда будет некорректно— скорее Шеллинг обрела надежду, что всё ещё можно жить, улыбаясь и не оглядываясь в прошлое. Но и сказать, что Мари ей не полюбилась тоже будет неверно. Обе уделяли друг другу большинство своего времени, пойманного во время ночи и запасённого в карманах. Они шептались под одеялом так, что тёплое дыхание могло пощекотать ухо и задеть щёку собеседника. Они старались смеяться очень тихо, чтобы никого не разбудить и под покровом ночи и с пледом над головой, держав книгу— каждая по форзацу в руке— и фонарик, помогающий читать в такой темни. Потертое издание с пожелтевшими страницами повествовало историю об Ангеле и Тени. При чтении Диона никак не могла отстраниться от мысли, что новоприбывшая стала для неё тем самым Ангелом, но думает ли собеседница, что Шеллинг может отождествляться с Тенью? Множество вопросов оккупировали мысли младшей настолько, что перед глазами уже плыло, царство Морфея поджидало её на следующей странице, но она перечитывала одно и то же начало абзаца, пока вовсе не потеряла строки из взгляда и погрузилась в сон. Лежавшая рядом заметила, как её подруга уснула, так что тихо погасила фонарь, поставив его вместе с книгой на прикроватной тумбочке, укрыла девушку и на носочках, стараясь не наступать на скрипевшие половицы, добралась до своей кровати. Ей повезло, что её «младшая сестричка», как любила называть её сама Мари, уснула не заметив прилившую кровь к щекам и раскрасневшимся ушам старшей. Она походила на кролика-альбиноса, только вместо глаз, красным от смущения было у неё всё лицо, а длинные воображаемые уши словно приклеились к спине от смущения. От холода пробирало до мурашек, дыхание сбивалось, а вдох с выдохом играли в чехарду, так что, чтобы снова прийти в себя девушка завернулась под одеяло, став кроватной гусеницей, что завтра поутру проснётся бабочкой.