Страдания

Гилберт на встречу опаздывает, но честно признаётся, что не хотел приходить вовсе. Москва смотрит на него выразительно-мерзким взглядом, полным презрения, и указывает на свободное место. Экс-Пруссия пожимает плечами и устраивается на стуле, закинув ноги в берцах на стол, нагло спихивая лежащие на поверхности бумаги, которые наверняка, совершенно точно, не требуют его внимания. Он всего лишь область, её сердцевина, не более того. Кто он такой в сравнении с Её Величеством Воронцовой, которая по совместительству является рыжей стервой и откровенной сукой с короной на башке, которую не стыдно и открутить? Вот именно, никто он. — Мы можем начать или тебе требуется время на то, чтобы усесться поудобнее, старик? — издёвка в чужом голосе не задевает от слова совсем. Будь это кто-либо другой, а не Анастасия Семёновна, то Гилберт бы немного мог бы и взбеситься, но сейчас у него нет настроения ссориться. Тем более Питер не в духе — слишком дёрганно толкает ручку пальцами к краю стола, угрожая лишиться пишущей канцелярии в скором времени. — Итак... На повестке последних недель... В кабинет вбегает очередной опаздывающий, которого Гилберт не ожидал увидеть. Он сам нагло пользуется расположенностью Брагинского, пропуская большую часть таких сборищ, которые всегда кончаются тем, что кто-то кому-то припоминает прошлое и недобитые склоки, но иногда появляться всё же приходится, просто так, для галочки. Иначе придётся навёрстывать некоторую информацию, которую он может получить от Питера по телефону в гораздо более удобных порциях, а не шестичасовых сидениях в кабинете, набитом чуть ли не под завязку людьми. Точнее, кабинет должен был быть набит людьми, но обычно на эти встречи ходят от силы человек двадцать. — Иди сюда, — предлагает экс-Пруссия, на что его старший сын, быстро обнимает за плечи, тычется лбом в висок и падает на соседнее свободное место. Теперь он хотя бы не один такой, редко ходящий на всю эту лабуду. — Мог позвонить, Екатеринбург. — Сори, Москва, твой номер я удалил по-пьяни, когда увидел твой входящий и подумал, что я ещё слишком молод, чтобы умирать, — отвечает Георг, фыркая. Анастасия на это насупливается, кидая злобный взгляд в сторону Гилберта. А он-то тут причём? При том, что вырастил? Не его проблема, как росли, такими и выросли. И в отличие от некоторых, выросли нормальными людьми, а не куколками на шелках и в золоте, как всё те же особые некоторые. — Ты уже слишком стар, — кивает Москва. — Заменить бы тебя на кого-то нормального. Всех вас. — На «нормальных» — это лизоблюдов? — интересуется Георг, подразумевая под «лизоблюдами» нечто большее и менее цензурное. Москву в целом не любили. Не только из-за города и всего к этому привязанного, нет. Как человек она была настоящей сукой, которая укусит кормящую руку, лишь бы получить кусок побольше, и придушит любого, кто на её посмеет хотя бы глянуть не так, как ей этого хочется. Удивительно, как судьба решила подстроить так, чтобы олицетворением столицы России стала эгоистка с ЧСВ уровнем выше стратосферы. И ладно бы просто эгоистка, так ещё и острый язычок, создающий ей неприятности, природа услужливо добавила. Возможно для того, чтобы поскорее избавиться от подобного создания. Ум у Москвы включался как ржавый старый рубильник — со скрипом и не всегда, а язык не переставал двигаться и создавать проблемы. — Зачем, напомните, мы кормим Дальний Восток? Он бесполезен и дорого нам обходится в содержании. Оу. Гилберт закусывает губу, качая головой и пытаясь скрыть ехидную улыбку, которую вместо него цепляет сидящий рядом Георг. Плохие слова, очень плохие. Она могла сказать их в любой другой ситуации, времени или вселенной, но решила сделать именно здесь и сейчас, в присутствии бывшей столицы Дальнего Востока. Владивосток, в отличие от своего названного брата, к подобным выходкам относится спокойней, зная, что Анастасия имела это не в том виду и вообще она этого не говорила (она никогда ничего обидного не говорит, это всё клевета). Матвей — он же Хабаровск — медленно поднимается со своего места, делает пару шагов к главе стола, а затем резко хватает Москву за рыжие волосы, сжимая пряди на затылке и со всей силы ударяя чужим лицом о стол. Громкий хруст оповещает о том, что, как минимум, он сломал ей нос. Как максимум мог обеспечить черепно-мозговую или же, как предел, обеспечить ей быструю смерть. Но судя по тому, как стонет Анастасия Семёновна, она ещё жива. — Ещё раз, — рычит Матвей, замечая как напрягается девушка, — скажешь такое, и я тебе покажу, зачем вы кормите нас. Ты у меня на хуй сядешь, чтобы пожрать, потому что без меня все вы, богатенькие твари, сдохните в нищете и позоре, без денег от моей нефти, газа и золота. Так что завали ебало, будь хорошей сучкой. Гилберт не удерживается от аплодисментов, пока Матвея беззвучно отчитывает — скорее всего — Егор, дёргающий руками и объясняющийся больше подвижной мимикой, чем жестами. Одна из причин, по которой Хабаровск и Владивосток ходят вместе — невозможность последнего говорить и умение первого переводить. Даже Гилберт за свои три века жизни так и не смог выучить язык жестов, а может у него просто не было стимула, в отличие от Матвея. — Мы можем идти домой? — интересуется Питер, глядя, как медленно в себя приходит Москва, привычным движением вправляющая выбитую переносицу и постанывающая от боли. Ни разу не сексуальный звук, на самом деле. — Просто ты уже облажалась с мирным ведением диалога. Как я и говорил, менталитет тут у всех разный, некоторые вещи могут быть обидны, особенно когда они касаются геополитики. Особенно когда дело касается вопросов Дальнего Востока и вообще территории дальше МКАДа, — он переводит взгляд на Хабаровск. — Порядок? — тот кивает. Егор рядом кивает тоже, опуская руки. Гилберт тихо, беззвучно, посмеивается. Москву не любят, но вот его младшего очень даже любят и уважают. Во-первых, фамилия Байльшмидт вызывает доверие, а во-вторых, Питер старается всем угодить. Точнее, очень хорошо манипулирует так, чтобы людям казалось, что по удивительному совпадению их и его мысли сходятся. В противном случае Санкт-Петербург смотрит на них двумя взглядами на выбор: грустными глазками маленького зайки и глазами настоящего убийцы, требующего как минимум три жертвоприношения и отнюдь не младенцев. Второму взгляду его каким-то образом научил Кэйсер — этот взгляд достаточно часто его сопровождает, — которому повезло и на собрания являться не нужно. — Пошёл... Ты... — просит Москва, и Питер качает головой. — Вот именно что я хочу пойти, но мы не можем уйти, пока ты не скажешь нам. Потому что, зная тебя, ты потом будешь жаловаться Ивану Николаевичу, и нам придётся писать объяснительные, которые будут звучать примерно как «Настя сказала, что Дальний Восток никчёмен, и ей за это сломали нос, мы очень об этом сожалеем». Мы ведь не напишем, что это был Матвей, мы этого никогда не делаем, — «да и не жалеем мы тебя» без слов добавляет Петербург, и все это знают. Им не жаль Анастасию Семёновну. Может, в самом начале всего этого балагана, когда она не успела раскрыть себя как крайней степени сучку, они могли сочувственно на неё глянуть, но сейчас же это охота на акулу людоеда, а не на мирную рифовую рыбку. Тем более при общении с ней это не больше, чем самозащита. Чтобы получить сожаление и сострадание нужно уметь сожалеть и сострадать, а если ты в гробу видел людей, то они кинут тебе комья грязи на крышку, когда у них получится. Простая истина, которой Гилберт как-то бессознательно научил своих детей. Подставлять вторую щеку это по-христиански, а не по-человечески и уж точно не про него. Москва кое-как садится, стирая кровоподтёки над верхней губой, делая только хуже, отчего это начинает выглядеть, будто она растёрла вне губ свою блядски-алую помаду, что она не сделала, когда "поцеловала" стол. Качественная косметика. — Итак, — десяток человек успокаивают тихий гул, вслушиваясь, чтобы, возможно, получить желаемые слова. Скорее всего нет. — Продолжим. По залу проходится недовольный стон, полный страданий. Не стоило думать о том, что Анастасия пожалеет их, потому что это всё ещё Москва и всё ещё сука, которой плевать на всех, кроме себя и, возможно, своего любовника, возрастом младше самой Москвы на пару лет. И это если не учитывать то, что ей идёт второй десяток плюс уже имеется сотня. Дедку точно лет сто, и точно не потому, что Воронцова любит людей своего и около возраста. Она любит деньги. Для секса у неё есть пареньки помоложе, это точно. Гилберт едва не икает от воспоминаний о том, как ещё молоденькая Москва пыталась с ним флиртовать, используя всё, что ей дала природа: и шикарные волосы, и пухлые губы, и пышную грудь, но не получилось. Чуйка на эгоистичных блядей у Гила работала всегда и ни разу не ошибалась. И да, в этот раз она не ошиблась тоже, спасая своего владельца от выделанных в кашицу мозгов, заполненных мусорной информацией и выеденных серебряной ложечкой. Ужасная судьба, которая постигла девять из десяти любовников Анастасии. И разделял спасение от неё, к удивлению, Матвей, который однажды тоже едва не повёлся на женскую красоту и ласковые речи. Потом, конечно, у него появился названный брат, и стало уже как-то не до рыжеволосых сук. — У кого-то с этим проблемы? — спрашивает Москва змеиным тоном, на что Егор ей отвечает несколькими жестами, от которых Питер и Матвей проглатывают смешки. Что-то наверняка нецензурное и очень обидное, но Анастасия их не поймёт. Ей это не нужно и не интересно, даже если её беззвучно будут посылать по самым злачным борделям и притонам с помощью движения пальцев и запястий. Полезный язык, на самом деле. Нужно будет пару жестов подучить для подобного, потому что поднятый средний палец знают все, даже собаки. — На перекур можно? Мы тут уже второй час почти сидим, — интересуется Вера. В окружении взрослых девушек и парней она кажется настоящим ребёнком, больше из-за того, что замерла в возрасте семи лет. И плевать она хотела, что в семь биологических лет курить вообще-то запрещено. — Да, кстати, — соглашается Георг, пихая отца локтем в бок, соглашайся мол. — Отдай людям перерыв, ведьма, — фыркает Гилберт, получая благодарные взгляды. Воронцова хмурится, всем своим видом показывая нежелание выполнять просьбу — откровенное требование — каких-то там никому не нужных городков и областей, только вот смотрят на неё пристально не потому, что просят, а потому, что в таком случае они все соберутся и уйдут, а она останется одна куковать и её жалоба России ничего не изменит. И не может, потому что виновникам подобного ничего не будет, это же Гилберт и двое их детей, пусть и приёмных. — У вас тридцать минут, — рычит она, и первой уходит из кабинета, звонко цокая шпильками по плитке в коридоре. — Свобода, — радуется Екатеринбург, потягиваясь. — Хотя бы на пару минут от неё избавились. Матюш, в следующий раз уеби ей так, чтобы она полежала пару часочков, лады? — Не зови меня так, — отвечает ему Хабаровск, кивая. — Но ладно, постараюсь, — Егор дёргает Матвея за рукав. — Очень осторожно, без убийств. Тебя же она бесит тоже, не придуривайся, — Владивосток хмурится, по-детски выпячивая нижнюю губу, и что-то объясняет руками. — Перевести? — предлагает Питер, внимательно следящий за движениями. — Мне интересно, откуда ты вообще знаешь язык немых. — Очень полезный язык, — пожимает плечами Петербург, пристраиваясь под свободным боком у экс-Пруссии. — Если кратко, то Егор пацифист и добрая душа, и он несколько против такого отношения к Москве, — Георг всхрапывает от этих слов, едва не смеясь. — Жалко её? Да она концентрация того, что мы видим каждый раз, как к нам приезжают из столицы. Глазами хлопают в шоке, что интернета нет, работать нужно молча и вообще у нас неудобно, нехорошо, а у них самый смак и все люди живут только там. Смотрят, будто мы какие-то неведомые зверушки, выжившие в зоне радиационной опасности, — бурчит он. Многие с ним согласятся, потому что да, фраза «за МКАДом жизни нет», которую кто-то однажды сказал, оказалась не просто иронией. Столицы купаются в свете и внимании, остальные же ловят частички этого внимания и часто отнюдь не положительного. — Я не против приезжающих, нет. Я против идиотов, для которых на карте нашей страны есть только Москва и Питер, а остальное это так, какие-то деревни с бесплатной рабочей силой, которые пахать до издыхания будут. — Понимаю, — кивает Питер. Ему самому подобное не нравится. В особенности ему не нравится отношение Воронцовой ко всем ним. — И всё же убийство и насилие не выход. Придётся терпеть. — Очаровательно, — Георг долго выдыхает. — Ладно, в пизду это всё. Будем ждать, пока она сама окочурится. Такие суки долго не живут, — он улыбается, и в этой улыбке проскальзывает что-то маньяческое, от чего он не избавился за последние сорок лет. — Пойдёшь в столовую? — Да, — Санкт-Петербург встаёт, потягиваясь. — Тебе что-нибудь взять? — То же, что тебе. Спасибо, — Екатеринбург кидает карточку младшему брату, полностью доверяя. — А я пока полежу. Не высыпаюсь с этой фигнёй, — он утыкается лбом в сложенные руки, пряча лицо от света включенной потолочной лампы. — Будить не надо, эта стерва разбудит мёртвого своим визгом. Гилберту даже интересна такая причина подобной нелюбви. Понять её у Матвея легко, у Питера тоже, но вот у Гоши едва ли. Скорее всего очередные склоки по причине авиации и бортов с цифрой семь в номере. Ничего личного, просто фобия, настоящий панический страх, если Георг видит подобный самолёт. И Москве это не нравится. Скорее всего, потому что ей плевать на чужие страхи, она арахнофобу готова кинуть паука в лицо, если ей тот не понравится (именно поэтому Людвиг на всякий случай держится от неё подальше). — Спи, — экс-Пруссия треплет сына по волосам. Тот сопит, довольно, и действительно ненадолго засыпает. Через двадцать с чем-то минут вернётся Москва и придётся продолжать собрание, непонятно кому нужное и непонятно зачем кому-то нужное, но придётся терпеть. Ну, хотя бы компания не такая уж и ужасная, Москва в окружении и ей в любом случае придётся сдаться под немецким напором, пусть даже немцев тут нет. Здесь есть Гилберт, милый, но наглый Питер, уставший от жизни такой Георг и два дальневосточных брата, которые к Анастасии Семёновне тёплых чувств не испытывают. С таким тандемом можно дожить оставшиеся четыре часа, а потом и домой ехать. В такие моменты бывшему Пруссии даже завидно, что Брагинский на собрания подобного рода не ходит, а сидит в тепле и уюте рядом с Людвигом. Ну, это будет. Не за горами, в конце концов, встреча Страны со своими городами и вот уже там Иван почувствует на себе всё то, что приходится слушать городам. В особенности он прочувствует на себе внимание Москвы, которая не теряет глупых — откровенно идиотских — надежд о том, чтобы стать женой России. И как это судьба решила из неё сделать столицу, не понятно.