Тсахик кораллового рифа

      Ронал чувствовала под своими ногами жизнь. Но она была непохожей на прочую, которую юная меткаина успела узреть за свой короткий еще путь. Не цветение то мангровых деревьев, не светящиеся донные водоросли, не моллюски, не ласковые илу и не гордые цураки — эта жизнь была совершенно чужой и… мертвой. Другое определение стальной машине демонов Ронал подобрать не смогла.       Она стояла на дребезжащем полу, не веря в то, что им с Тоновари удалось обуздать страшного монстра и одержать победу над Небесными Людьми. Пусть небольшую, но это означало начало светлого пути. Юная меткаина с улыбкою посмотрела на сына оло’эйктана, почувствовав ласковый трепет на дне своего сердца, который становился все громче и громче, пока не обуял ее с ног до головы в радостном забвении и умалишенном триумфе.       — Ма’Ронал, — обеспокоенный голос вынудил дочь Атамайя отряхнуться от минутного наваждения. — Нам нужно уходить отсюда, пока машина не уплыла слишком далеко.       И то правда. Меткаина сосредоточенно нахмурилась, оглядевшись по сторонам, и тут вновь уловила запах, который обеспокоил ее раннее. Чужаки. Здесь, рядом с ними, были демоны. Мертвые, живые ли — неважно, все одно. Ронал обнажила клыки и глухо зарычала, вглядываясь в искусственный полумрак. Тоновари за ее спиной напряженно вздохнул, подавшись в ее сторону, но так и остался стоять на месте, словно ожидал, когда же ее интуиция оправдается.       И она оправдалась.       Чуть в стороне Ронал уловила движение, а потом, словно тень, выплыл силуэт того, кто заправлял этой машиной и убивал тулкунов. Человек. Ярость вскипела внутри меткаины, и она уже было бросилась на демона, но была схвачена за руку и притянута назад.       — Что ты творишь? — зашипела она, гневно сверкнув глазами.       — Он безоружен и ранен, — покачал головой Тоновари, с опаской разглядывая напуганного и судорожно метавшегося из стороны в сторону человека.       — Тулкуны, наши братья и сестры, тоже безоружны в то время, как на них ведется охота, — без жалости напомнила Ронал, попытавшись вырвать свою ладонь, однако сын оло’эйктана держал крепко. — Не убьем сейчас, он вернется опять. И опять, и опять, пока не убьет всех нас.       — А что толкует Великая Мать?       — Это — не ее дитя, — небрежно ответила Ронал, брезгливо поморщившись. — Ей все равно.       — Так говоришь ты, Ма’Ронал, а не Великая Мать, — покачал головой Тоновари. — Прислушайся.       Юная Меткаина свирепо раскрыла глаза, глядя на сына Титуса зло и отчаянно, а потом, сквозь шум собственного сознания, уловила едва слышимый шепот, жалостливый и печальный. Он толковал о порочном круге бессмысленных убийств, который поглотит весь мир целиком, если его не прервать. Эйва плакала о своих сожженных лесах, но в то же время она жалела лишенных Матери детей, которую они же сами по глупости своей и убили.       Ронал слушала об этом, скривив губы, и с горечью думала, что именно беспредельная доброта Эйвы и есть одна из причин сожженных лесов и погибающих морей. Но в то же время юная меткаина понимала, что жизнь — самое ценное, что может существовать в этом мире. Любая жизнь, даже самая жалкая и бесчестная.       — Хорошо, — порычала она, все-таки высвободив свою ладонь. — Пусть убирается с этой машиной. Убирается и отныне не думает даже вернуться, — проговорила она, сделав к демону шаг. Он шарахнулся, в ужасе раскрыв глаза. — Да благословит тебя Великая Мать на обратный путь, человек, — прошипела Ронал, но в голосе ее не было и капли издевки, лишь — шепот самой Эйвы.       — Уходим, — коротко приказал Тоновари, и они поспешили прочь, не теря и секунды драгоценного времени.       — Ты поступила как настоящая тсахик, — сын Титуса улыбнулся краем губ, когда им удалось пробраться к тому месту, откуда можно было сигануть обратно в океан.       — Он может развернуть машину обратно, — негодующе проговорила меткаина, будто и не слышала его слов. — И тогда… тогда…       — Ма’Ронал, — Тоновари вдруг посмотрел на нее цепко и прямо, словно взглядом пытался утихомирить ее буйное сердце. — Не бывает случайностей и неправильных решений. Если Эйва попросила сохранить ему жизнь, значит, так было нужно.       — Нужно, — эхом повторила Ронал, осмысляя суть его изречений.       Нужно оберегать свой дом и народ. Нужно защищать тулкунов. Нужно быть сильной ради самой себя. Нужно слушать Великую Мать и внимать ее советам, ведь на этом строится жизнь. Юная меткаина резко вскинула взгляд на Тоновари, словно познала все истины разом, но сын Титуса потянул ее за руку, и они прыгнули в воду, позволяя машине умчаться вместе с ядом к тем, кто ее породил. Ронал зареклась, что отныне будет защищать то, что ей дорого, но в то же время не перечить воле Эйвы.       Ведь так, сказал Тоновари, и поступают настоящие тсахик.       Дочь Атамайя вынырнула, зажмурившись от яркого дневного света, и заозиралась по сторонам, пытаясь отыскать Роа, которая, конечно же, как только корабль демонов сдвинулся с места, поплыла следом. Но вместо одной лишь Роа увидела с десяток цураков и столько же всадников.       — Отец, — шепотом проговорил Тоновари, вынырнувший рядом, и Ронал снова уставилась вперед, пытаясь разглядеть приближающихся к ним на’ви. Но почему-то внимание ее заострилось не на лице вождя, а на лице его гордой спутницы, что восседала на свирепом цураке и смотрела только на Ронал. То была тсахик Окалан.

***

      Каналоа все рассказал оло’эйктану, а он, в свою очередь, сообщил всему клану, что его сын и будущая тсахик избавили тулкунов от страшной напасти. Титус так и сказал — «будущая тсахик». Слова, которых Ронал до дрожи в коленях боялась, теперь были только в радость, будто бы вместе с ними пришло осознание себя настоящей. Юная меткаина обнаружила в лазоревых глазах Тоновари половину своего сердца, а в шепоте Эйвы — часть своей души. Теперь ее называли тсакарим.       С того дня прошло еще пять, а Ронал перебралась в Ава’атлу под стенания Лойматы и родительскую гордость. Она почти ни о чем не жалела, а о том малом и говорить не стоит, ведь теперь все на своих местах. Атиллу поселили вместе с цураком Тоновари, а Роа теперь пела у берегов главной деревни клана. Сама же Ронал заняла маруи рядом с тсахик Окалан, чтобы, по ее словам, «набираться опыта».       А сегодня они с Тоновари плыли в Бухту Предков, чтобы перед Эйвой поклясться в святости своих уз. И дочь Атамайя заранее знала, что Великая Мать с огромнейшей радостью благословит их союз.       — Мама без умолку о тебе говорит, — вдруг произнес Тоновари, когда впереди показался каменный хребет, надежно укрывающий священное место.       — А ты, я погляжу, волнуешься, Ма’Тоновари, — хитро усмехнулась Ронал, мигом распознав в бессмысленной фразе чужую тревогу. — Не нужно это. Великая Мать сама ведет нас сюда, — она приложила ладонь к своей груди, на мгновение прикрыв глаза.       — Хорошо, Ма’Ронал, — будущий оло’эйктан протяжно вздохнул, направив илу к дереву душ.       Замолчали. Да и без надобности здесь были слова, когда биение сердец гораздо красноречивее. Меткаина незаметно усмехнулась, ведь сама давно не чувствовала ни тревоги, ни волнения, ибо была уверенна в избранном пути абсолютно. Так сказала Великая Мать. Так она решила сама. Ронал схватила Тоновари за руку и нырнула под воду, невольно замерев при виде древа, раскинувшего свои ветви, будто во всепринимающих объятиях. Оно было величественно и прекрасно, искренне в особом своем понимании.       И больше немедля, Ронал достала из-за спины свою куру, подняв взгляд на Тоновари, и он, словно повинуясь немому приказу, последовал ее примеру. Их глаза встретились в странном забвении, а древо душ позади шептало тысячью голосов.       Миг. Ронал ведет кончиками пальцев по широким сильным плечам и улыбается. Еще миг. Тоновари перехватывает ее ладонь, целуя костяшки в непередаваемой нежности, и ресницы его дрожат. Да будет Эйва свидетельницей этой связи, одной из самых чистых, что ей приходилось видеть.       Тсахейлу вспыхивает в сознании яркими вспышками, океан поет свою песнь, а двое, оло’эйктан и его тсахик, клянутся перед этим миром в вечности своей любви. Отныне — и навсегда.